Глава 10

Бомм…

Над городом плывет траурный колокольный звон. Императрица Мария Александровна, жена императора Александра Второго, умерла.

Бомм…

А на Тверском бульваре поселился бронзовый бессмертный человек. Открытие памятника вышло торжественным. Были его дети, была толпа, и писатели один за другим произносили прочувствованные речи.

Дома:

– Дорогая, когда ты едешь к Орловым в Ясенево? Я приготовила тебе кое-что на дорогу…

У Муси:

– Право же, Амалия, я не понимаю, что ты раздумываешь! Будет так весело…

Траур, июнь, тополиный пух. Тоска.

И в одно прекрасное утро Амалия решается, собирает вещи, договаривается обо всем с маман и вместе с Дашей уезжает на вокзал. По крайней мере, в Ясеневе хотя бы будут друзья, ровесники, молодые лица. А в желтом московском особняке – надутая тетка, капризная Аделаида Станиславовна и ее братец, который, утомившись от пристойной жизни, махнул на приличия рукой и ударился во все тяжкие. Нет уж, лучше что угодно, но не это.

На пыхтящем поезде – до уездного Николаевска, а на станции барышень уже ждет экипаж. До Ясенева, имения Орловых, ровным счетом шестнадцать верст.

– Ты знаешь, – важно говорит Муся, поглаживая Снежка, который устроился у нее на коленях и сейчас лапой пытался поймать солнечный луч, – а мы с Гришей Гордеевым соседствуем имениями. Его Гордеевка – к северу от наших земель.

– Да, я помню, ты мне говорила.

– Но он не самый важный наш сосед. Самый важный сосед – это Никита Карелин. Ему принадлежит Жарово, он первый богач в округе, и у него даже есть свой собственный конный завод, представляешь? И всем этим он заправляет сам, а ведь ему только двадцать четыре года!

Амалия едва слушала болтовню своей подруги. Больше всего ее в эти мгновения занимала мысль, а не совершила ли она ошибки, дав согласие затвориться на лето в дремотной уездной глуши. Город Николаевск, по которому медленно пробирался их экипаж, не радовал глаз. Лавки, лабазы, голубая вывеска с простой надписью «Трактиръ», на площади – миргородских размеров лужа с растрескавшейся грязью вокруг… На крылечке одного из домов сидел пестрый кот и вылизывал лапку. Заметив Амалию, он опустил лапку, весь подобрался и с любопытством уставился на нее.

Но вот городок остался позади, лошадки побежали резвее, в лицо пахнуло свежим ветром. Они ехали среди лугов, где желтели высокие побеги донника и синели глазки колокольчиков. То там то сям вдоль дороги виднелись купы деревьев, а вскоре показалась и река, с прихотливыми своими изгибами по равнине.

– Это Стрелка! – воскликнула Муся. – Не знаю, кто ее так назвал, потому что вообще-то она медленная. Сама в этом убедишься, когда мы пойдем купаться…

Амалия уже забыла про свои недавние сомнения, как забыла про унылый провинциальный городок, который съела даль. Она испытывала неподдельный восторг, который охватывает мало-мальски впечатлительного человека, стоит ему попасть в какое-нибудь красивое место. А окружающий пейзаж был восхитителен. Всюду, куда ни кинь взор, – луга, леса, река… Всюду – простор, тот знаменитый русский простор, на котором у души словно расправляются крылья, и она готова взлететь высоко-высоко, к голубому безмятежному небу.

– Правда, прелесть? – спросила Муся.

– Здесь очень живописно, – согласилась Амалия. Любые слова были слишком бледны, чтобы в полной мере выразить то, что она чувствовала.

– Очень! – с жаром подтвердила Муся. – Раньше в наши края то и дело наезжали художники. Сейчас они тоже бывают, но реже.

Экипаж миновал поворот к маленькой усадьбе, видневшейся невдалеке, и стал подниматься в гору.

– Это были Паутинки, – сообщила Муся. – Там живет Алеша Ромашкин. Он добрый, смешной и ужасный чудак. Я тебя с ним обязательно познакомлю. Он тебе понравится – он тоже любит читать, как и ты.

Экипаж въехал под сень деревьев. Позже, припоминая события этого лета, Амалия задавалась вопросом: не потревожило ли ее душу непрошеное предчувствие, когда шарабан вез ее навстречу судьбе? Не было ли ей хоть какого-нибудь знака о том, что ждало ее впереди, или хоть чего-нибудь, похожего на знак? Неужели темные тучи, которые сгущались над ее головой как раз в эти мгновения, никак не дали знать о себе, и она ощутила лишь неподдельную, ничем не замутненную радость, когда в конце аллеи показался господский дом? Но ведь все так и было, все было именно так!

Дом поражал своим великолепием. Это была настоящая дворянская усадьба – барский дом с белыми колоннами на фасаде, с украшенными лепниной фронтонами, с оранжереями, беседками и многочисленными хозяйственными пристройками. Перед домом был разбит сад, а посередине его виднелась зеленоватая чаша фонтана с группой бронзовых купидонов. Фонтан, судя по всему, давно не работал, и оттого у пухлых купидонов был нахохлившийся вид. Амалия уже знала, что дом, равно как и фонтан, был построен при прапрадеде Муси Орловой, родиче тех самых Орловых, что играли столь двусмысленную роль в царствование Екатерины Великой. Впрочем, семейная легенда гласила, что прапрадед, отличавшийся крутым нравом, терпеть не мог своих вельможных кузенов и величал их не иначе как «эти прохвосты». Прапрадед был большим любителем искусства – он часто наведывался в Италию и из каждого такого путешествия привозил с собой какие-нибудь картины или статуи, из которых со временем сложилась превосходная коллекция. За одну из своих статуй он жестоко поссорился с другим известным собирателем, неким лордом Гамильтоном, эксцентричным стариком, женившимся на… Да, да, он был женат на той самой женщине, которая звалась леди Гамильтон, но которая предпочла ему бравого адмирала Нельсона. Почти вся коллекция лорда погибла в кораблекрушении, а что до коллекции Орлова, то ей выпала более обыкновенная судьба: наследники растащили и распродали все, что можно, так что у отца Муси уцелели лишь несколько полотен да четыре гипсовые статуи в саду возле дома. И сейчас они равнодушно смотрели белыми незрячими глазами, как слуги вытаскивают вещи из подъехавшего экипажа, как суетится старый дворецкий Архип, отдавая приказания, и два легких девичьих силуэта поднимаются по ступеням.

– После вас, мадемуазель! – дурачится Муся.

– Нет, после вас! – столь же галантно отвечает Амалия, и они обе смеются и протискиваются в двери вместе.

Ах, этот навсегда ушедший в небытие уклад дворянской усадьбы! Комнаты, полные важных, старинных вещей; воркующие, как голуби, маятники настенных и напольных часов; прочная дубовая мебель; диваны, обитые шелком и бархатом; тяжелые пыльные портьеры… И запах, застоявшийся в комнатах, – запах времени, которое одно властвовало тут. Время создавало вещи, и время их старило; время порождало лица, и оно же стирало их. Сколько людей жили, любили, радовались, страдали среди этих стен! Вон тот вытертый коврик привез прадед из турецкого похода; вон тут на половицах кабинета явственно видна полоса – здесь дед ходил из угла в угол, здесь же его и нашли, когда старика хватил удар; коллекцию оружия, что развешано на стенах, собирал брат деда, но не было ему в жизни удачи: он увлекся актрисой, а семья была категорически против их отношений, и он не выдержал – застрелился из лучшего своего пистолета, а его мать поседела за одну ночь…

Амалия жадно слушала все эти рассказы, и ей казалось, что нет ничего более упоительного, чем вызов, который бросает времени каждая легенда, отрывающая у былого его часть и приобщающая ее к настоящему. Она влюбилась в усадьбу с ее изысканным и мрачноватым прошлым, как в человека. Это был близкий ей мир – гнездо, в котором жили и умирали поколения, в котором каждая вещь таит в себе сгусток минувшего; и в вечерний час, когда мотыльки, на беду себе, ластятся к бледно горящей лампе, Амалия всматривалась золотистыми глазами в прозрачную мглу за окном и задавалась вопросом, что за люди были ее собственные предки, о которых она так мало знает? Что за человек был прапрадед, казак Тамарин, о котором сохранилось известие, что он будто бы ходил по отрубленным головам врагов? А прабабка Амелия – правда ли, что она когда-то очаровала генерала Бонапарта, или это домыслы родственников? А далекие предки матери – воины, рыцари, крестоносцы, и среди них – загадочная Мадленка Соболевская, в разгар войны с Тевтонским орденом убежавшая к своему любовнику в Мальборк, или не в Мальборк, не так уж важно… И от всех этих людей, ходивших по земле, от света их глаз и тепла их рук осталась одна она, Амалия Тамарина; и часть их продолжает жить в ней уже после того, как они ушли во тьму – навсегда. И если пресечется их род и не останется в мире никого, кто бы помнил о них и чтил их имена, то им, наверное, будет очень горько. Потому что наши дети – это наше бессмертие, и только они одни.

А потом Амалия перестала думать обо всем этом, потому что в Ясенево потянулись гости, и ей пришлось наравне с Мусей играть роль хозяйки дома. К концу недели в соседнюю Гордеевку прикатила вся компания закадычных друзей – сам хозяин имения Гриша, Митя Озеров и граф Евгений Полонский. Почти каждый день они заглядывали в Ясенево, где их неизменно ожидал самый теплый прием. На следующей неделе появился Емеля Верещагин, еле выбравшийся из своей редакции. А Саша Зимородков, которого зловредная Муся прозвала chevalier servant chevalier fervent[27], смог прибыть только в середине месяца, причем журналист утверждал, что из Николаевска он добирался пешком. Объявились и новые лица: так, в Ясенево зачастил Никита Карелин, тот самый важный сосед, оказавшийся скромным молодым человеком с приятной улыбкой и пронзительно-синими глазами. Для интересующихся дам сообщим специально, что он был шатен, высок ростом и широк в плечах. Молва считала его женихом Муси, и хотя барышня Орлова была слишком ветрена, чтобы придавать какое-то значение мнению окружающих, было тем не менее заметно, что Никита к ней явно неравнодушен.

Соперником Никиты выступал хозяин Паутинок Алексей Ромашкин, помещик из обедневших. Это был живой, полноватый, приземистый молодой человек с умными глазами, поблескивающими из-под круглых стеклышек пенсне. Чтобы поправить свои дела, на лето он сдал два флигеля в усадьбе: один – художнику Павлу Митрофанову, который целыми днями простаивал у мольберта, рисуя пейзажи, а другой – француженке-гувернантке на отдыхе, которую звали Дельфиной Ренар. Ее постоянное присутствие приводило Алексея в отчаяние, потому что она болтала, не закрывая рта, поэтому при первой же возможности он закладывал дрожки и удирал в Ясенево, к милым барышням, которые всегда были ему рады. Правда, Муся то и дело его поддразнивала и вообще мучила тысячью различных способов, но Алексей был доволен и тем, что может служить кумиру своей души хоть объектом для насмешек, – о большем он и не мечтал.

По вечерам зажигали лампы, и по стенам струились причудливые тени. Где-то прилежно зудел сверчок, и ветер таинственно шушукался о чем-то с деревьями в саду. Иногда молодые люди играли в шарады, в фанты, порою – в карты или в веселую игру под названием «Свадьба»: в две шляпы клали записки, в одну – с именами мужчин, в другую – с именами женщин, а чтобы было интереснее, добавляли туда, кроме самих себя, королеву Викторию, ключницу Прасковью, барышника Фаддея, персидского шаха и прочих в том же роде; потом вытаскивали бумажки по одной из каждой шляпы и, зачитав вслух «мужа» и «жену», безудержно веселились.

– Итак, Мусе достается… Аристарх Иваныч Лягушатников!

– Мировой судья! – возмущенно визжала Муся. – Ах вы бессовестные! Да вы хоть знаете, сколько ему лет? Да у него… да у него подагра! Не хочу!

– Муся, – кричал Гриша, – что за дело? Прекрасный жених, ей-богу! Мировой судья знаешь сколько получает? Почти две с половиной тысячи в год!

– Да он моего отца крестил! Как вам не стыдно! Не пойду, не пойду за судью замуж!

Амалии достался браконьер Василий.

– Хорошая партия, – задумчиво сказала Муся. – Только вот я не помню: у него девять детей или одиннадцать?

Граф Полонский получил в невесты королеву Викторию.

– Ну, этого и следовало ожидать! – развеселился Гриша.

– Как-то сегодня было совсем скучно, – пожаловалась однажды Муся, когда гости уехали. – Как ты думаешь, может, пригласить к нам художника? Алеша говорит, он очень славный.

Амалия не помнила, чтобы Ромашкин утверждал что-либо подобное, но она, в отличие от Полонского, не страдала снобизмом и всегда была рада видеть новые лица. И потому сказала:

– А почему бы и нет?

– Правда, Алеша говорил, этот Митрофанов все время работает и не любит, когда его отрывают от дела. – Муся мгновение подумала. – А может, мне попросить его нарисовать мой портрет?

– Замечательная мысль! – одобрила Амалия.

И уже на следующий день Павел Семенович Митрофанов прибыл в Ясенево. Это был холеный господин средних лет с бархатным голосом и острой, как кинжал, каштановой бородкой. Он много курил, предпочитая трубку папиросам, и охотно отвечал на расспросы. Нет, он не считает себя знаменитым художником. Да, ему очень понравилось в здешних краях. Да, он вполне мог бы нарисовать портрет барышни.

– Я могу нарисовать и вас, если вы хотите, – сказал он Амалии. – У вас очень интересное лицо.

Они сидели на открытой террасе. Амалия хотела ответить, но тут в аллее показался одетый в белое всадник на белой лошади. У фонтана он проворно соскочил на землю, отдал повод слуге и, обивая хлыстом пыль с сапог, легко взбежал по ступеням. Это был Орест Рокотов.

– Доброе утро, кузина Мари! – весело крикнул он. – Здравствуйте, Амалия Константиновна!

Муся бросилась ему на шею.

– А мы уж думали, ты не приедешь! – затараторила она, глядя на него счастливыми сияющими глазами. – Ты же говорил, что не сможешь уехать из Петербурга!

Князь слегка поморщился.

– Честно говоря, я был рад оттуда уехать, – ответил он. – Во дворце такое творится… – Он оборвал себя на полуслове и вопросительно взглянул на незнакомое лицо.

– Знакомься, – сказала Муся. – Павел Семенович Митрофанов. Князь Орест Рокотов, мой кузен. Павел Семенович – художник, он будет рисовать мой портрет… А что творится во дворце?

Орест оживился. Он привез с собой ворох придворных сплетен, и Амалия со смешанным чувством выслушала последние известия об овдовевшем императоре, его натянутых отношениях с наследником и о княгине Юрьевской, которая последние годы была куда ближе его величеству, чем законная жена.

– Неужели он женится на ней? – поразилась Муся. – Но ведь это же невозможно!

– Говорят, что очень и очень возможно, – ответил Орест с тонкой улыбкой, которая совершенно не шла к его открытому лицу.

– И поэтому ты отпросился в отпуск? – заметила Муся, лукаво глядя на него.

Князь замялся.

– Не совсем, – после паузы признался он. – Дело в том, что я…

Но тут дворецкий Архип объявил, что прибыли господа из соседней Гордеевки, и на террасе показались толстый Гриша, утиравший лоб платком, Митя Озеров и, как всегда безупречный, граф Евгений.

– Однако у вас гости! – воскликнул Гриша. – Орест, дружище, как я рад тебя видеть! Ты надолго в наши края?

– Как получится, – ответил князь.

– В самом деле, это очень мило, что ты решил нас навестить, – сказал Полонский. – Кстати, чем кончилась та история?

– Какая история? – спросила Муся с любопытством.

– Мне из дома писали, – пояснил граф, – что Орест серьезно поссорился с другим кавалергардом, Витгенштейном, и что будто бы поговаривали даже о дуэли. – Князь в этот момент опустил глаза, и едва приметное облачко скользнуло по его лицу. – Так что у вас там произошло?

– Ничего особенного, – досадливо отвечал Рокотов, передернув плечами.

– Значит, никакой дуэли не было? – спросил Митя Озеров.

– Нет, почему же? Была.

В тоне князя было что-то такое, отчего даже беззаботная Муся перестала улыбаться, почувствовав тревогу.

– Вот как? – тяжелым голосом промолвил Полонский, не сводя взора с Ореста, который играл бахромой кипенно-белой скатерти. – И что же Витгенштейн?

– Ничего, – бесстрастно отозвался Рокотов. – Я его убил.

Муся медленно села на стул. Дмитрий и Гриша Гордеев обменялись растерянными взглядами.

– Поздравляю, – сквозь зубы промолвил Полонский. – Теперь его отец, должно быть… Он ведь особа, приближенная к императору.

– Не более, чем мой отец, – отпарировал Орест насмешливо. – Но в чем-то ты, конечно, прав. Старший Витгенштейн сейчас вне себя. Он хотел, чтобы меня заключили в крепость, но секунданты стояли за меня горой. Они подтвердили, что все было по правилам, просто кое-кому следовало научиться лучше стрелять. Пока меня только отстранили от службы во дворце.

– Поэтому ты и приехал в Ясенево – переждать грозу? – Евгений пожал плечами. – Ну что ж, не мне тебя судить. Жаль, конечно, Витгенштейна, он был славный малый.

Орест широко улыбнулся, обнажив десны.

– Признайся, что если бы он не был светлейшим князем, ты бы не слишком сожалел о нем, – сказал он. – Так или иначе, я его убил и ни о чем не жалею.

– Это ведь не первая дуэль у тебя, – заметил Митя, хмуро глядя на князя сквозь стекла очков.

– Не первая, – подтвердил Орест, взял с большого блюда сливу с сочной желтой мякотью и стал ее есть. – Но самое неприятное в дуэлях начинается, когда сама дуэль уже окончена. Вот тогда-то родственники погибшей стороны вспоминают, как сильно они любили убитого бедняжку, и начинают призывать на голову убийцы все кары небесные. Старый Витгенштейн не слишком жаловал своего отпрыска, пока тот был жив, но стоило ему пасть от моей руки… – Орест покривился. – Словом, я приехал к кузине Мари просить у нее убежища. Сначала я хотел отправиться в имение отца, но он бы замучил меня нравоучениями. Так что, кузина, я смиренно припадаю к вашим стопам и молю о снисхождении, – полушутя-полусерьезно закончил он.

– А, вот оно что! – вскинулась Муся. – Значит, если бы не дуэль, сударь, то вы бы обо мне и не вспомнили? Ничего себе!

Орест стал с жаром доказывать, что он никогда не забывал о ней. Наконец Муся согласилась приютить у себя кузена, но с условием, что он будет вести себя прилично и ни с кем не будет ссориться.

– А то я вас знаю, сударь! Стоит кому-то что-то не так сказать, как вы его уже к барьеру тащите. Стыдно вам должно быть, князь, стыдно! Вы же все-таки лучший стрелок в императорской гвардии, должны держать себя в руках! Вот!

И Муся, закончив этот реприманд, гордо вскинула голову. Все засмеялись, и громче всех смеялся Орест.

– Так его, так его, Мари! – одобрил Гриша. – Пусть знает, что у нас тут приличное общество, не то что в Петербурге каком-нибудь!

Неожиданно смех Ореста перешел в судорожный кашель. На щеках его выступили красные пятна, он кашлял и никак не мог остановиться. Амалия хотела подать ему свою чашку с молоком, но от волнения опрокинула ее. Гости растерянно умолкли. Не раздумывая, Амалия схватила чашку Муси и подбежала к Оресту.

– Вот… Пейте, и вам станет легче!

Через силу князь сделал несколько глотков. Амалия села рядом с ним, обхватив его за плечи, и держала чашку у его губ. Наконец Орест перестал кашлять. Тяжело дыша, он уткнулся лбом в ее плечо.

– Спасибо, – хрипло пробормотал он. – Мне… мне уже лучше.

Амалия опустила руки и поставила чашку на стол. Отчего-то ей стало неловко. Они сидели здесь, вдвоем… ну да, почти что обнявшись. Усилием воли девушка отогнала от себя эту мысль. «Вздор! Я просто хотела помочь ему! Ведь я-то знаю, чем могут закончиться подобные приступы…» Орест поднял голову, вытер рот тыльной стороной руки и заставил себя улыбнуться.

– Все в порядке, господа, – сказал он делано безразличным тоном. – Со мной такое бывает. Ничего страшного.

– Тебе надо лечиться, – пробормотал Митя.

Глаза Ореста сузились.

– Чахотка не лечится, Митенька. – Князя перевел дыхание. – Итак, господа, какие у нас планы на сегодня? Может быть, поедем на охоту?
Глава 11

День прошел как-то бестолково. Муся условилась с Митрофановым, что на следующее утро он начнет писать ее портрет, после чего принялась за деятельные поиски натуры. Своенравной барышне Орловой виделось нечто вроде «Портрета императрицы Евгении с фрейлинами» кисти Винтергальтера: группа дам в великолепных платьях сидит на траве на фоне весьма идиллического пейзажа. Вместо фрейлин предполагалось изобразить Амалию и друзей Муси. Однако, когда сама Муся в бело-голубом платье в мелкую полоску попыталась присесть на траву, оказалось, что та пачкает материю, и вообще, сидеть на сырой земле чрезвычайно неудобно. Тогда девушка обратилась за советом к друзьям. Емеля Верещагин предложил нарисовать ее на фоне особняка, но художник возразил, что тогда на картине поместится только часть дома, или же придется сделать фигурку заказчицы очень маленькой, чтобы была видна вся великолепная усадьба. Такой вариант Мусю никак не устраивал: как-никак, она желала иметь свой портрет, а не изображение дома. Поэтому поиски подходящего фона затянулись. Комнаты были найдены слишком неживописными, сад – банальным, зато беседка среди рябин весьма приглянулась Митрофанову, и он объявил, что лучше им ничего не найти. Сошлись на беседке, после чего художник ушел.

К обеду прибыли Алеша Ромашкин и коннозаводчик Никита. За столом собралось десять человек: две барышни и восемь кавалеров. Надо сказать, что Муся была добрейшим существом на свете, но тут она не смогла устоять перед искушением. Искоса поглядывая на Амалию, она спросила у Мити Озерова, который только что выдал длинное рассуждение о женской красоте:

– Скажите, Митенька… Вот если бы вам нужно было выбирать между мной и Амели – кого бы вы выбрали?

Озеров покраснел. Как и большинство интеллигентов, он плохо переносил, когда споры из области чисто абстрактной сферы переводились в конкретную.

– Однако! – пробормотал, сочувствуя ему, весьма озадаченный Гриша.

– Но, Мари, – попробовал вывернуться Митя, – ведь это же дело вкуса, так сказать…

– Я понимаю, понимаю, – закивала Муся. – Так кого бы вы выбрали?

– Так, – бодро встрял журналист, – я голосую за Марию Ивановну.

Искрящийся признательностью взгляд был ему наградой.

– Спасибо, Эмиль! – пропела Муся.

– А я голосую за Амалию Константиновну, – неожиданно подал голос Саша Зимородков. Обычно в компании он предпочитал молчать, и никакими усилиями из него нельзя было вытянуть ни слова.

– Присоединяюсь, – неожиданно поддержал его Гриша.

Муся широко распахнула глаза.

– А, предатель! На помощь! Обижают! А еще называется – друг детства!

– Ну так детство давно кончилось, Машенька, – флегматично отвечал Гриша, запихивая в рот большой кусок пирога и облизывая пальцы.

– И поэтому ты ответишь за свои слова, – торжественно объявил Никита. – Не волнуйтесь, Мари, я на вашей стороне.

– Растопчешь меня копытами своих лошадей? – поинтересовался студенистый Гриша.

– Даже не сомневайся! – задорно отвечал Никита.

– Требуются подкрепления! – выкрикнул Гордеев. – Митя, что ж ты молчишь?

– Честное слово, это просто глупо, – протестовал литератор. – Но если уж вы настаиваете, то я считаю, что Амалия Константиновна…

– А по мне, лучше барышни Орловой нет никого на свете, – высказался Алексей Ромашкин, блестя стеклами своих очков.

– Так-так! – воскликнул журналист. – Трое против троих. Ну же, господа, что вы? Свет мой, зеркальце, скажи…

– Я всегда считал сказки Пушкина довольно вульгарными, – кисло сказал Полонский.

– Ну скажите! Скажите! Скажите! – настаивала Муся, ерзая на месте от возбуждения.

– Голосую за панну Амалию! – весело бросил Орест.

– А я за Марию Ивановну, – тотчас ответил Евгений.

– Стало быть, ничья, – подвел итог Верещагин. – Поздравляю вас, барышни!

– Бяка! – проворчала капризница Муся, грозя князю пальчиком. Она не умела проигрывать, ей непременно хотелось во всем быть самой первой, самой лучшей, самой несравненной. – Вы меня совсем не любите, кузен!

– Ну что вы, Мари, – серьезно ответил Орест. – Я вас обожаю!

И в доказательство своих слов он взял ее руку и поцеловал ее.

– Flatteur![28] – сказала Муся, но руку не отняла. – Между прочим, ты так и не сказал нам, за что ты убил бедного Виктора.

Отчего-то при этих словах Гриша Гордеев едва не поперхнулся.

– Да так как-то получилось, – беззаботно ответил князь. – Слово за слово, и пошло.

– Вы же цивилизованный человек, – вырвалось у Мити. – Неужели можно вот так просто убивать других людей?

Серо-зеленые глаза Ореста сделались изумрудными.

– Витгенштейн тоже мог убить меня, – тихо напомнил он. – Мне кажется, ты об этом забываешь, Митенька.

– Дуэли – просто глупость, – сердито сказал литератор. – Варварский пережиток, ничего более.

– Господа, – медовым голосом вмешалась Амалия, – хотите еще чаю?

Журналист поглядел на часы и поднялся с места.

– Куда вы, Эмиль? – окликнула его Муся.

– Работать, – важно ответил тот. – Редакция ждет моих материалов.

Муся надулась.

Нет, Верещагин ничуть не лгал: даже в отпуске он продолжал исправно снабжать газету своими статьями и как раз сейчас сочинял серию душераздирающих очерков под общим заглавием «Русская деревня». Надо сказать, что Емельян Верещагин был самый что ни на есть прогрессист, патриот и свободолюбец, но почему-то, глядя на него, вас так и подмывало стать ретроградом, космополитом и душителем свободолюбцев. Слова «наш народ», «святая Русь» и «русская душа» так и сыпались с его уст; он мог в пять минут разъяснить вам национальную идею, губительный характер самодержавия и особое место Российской империи среди мировых держав; за десять минут он бы с точностью до вершка измерил глубину пропасти, в которую империя катилась ныне, а за пятнадцать… О, нет! Страшно даже помыслить, что мог сотворить этот неглупый и беспринципный молодой человек за четверть часа! Сейчас, покинув компанию друзей, он поднялся к себе в комнату, сел за стол и, посматривая в окно на заливные луга и опрятно одетых мужиков и баб, стал бойко строчить о том, как разваливается и нищает община и как помещики-кровососы выжимают из народа последние соки.

А между тем жить в Ясеневе было хорошо, ой как хорошо! Можно было купаться, ловить в Стрелке рыбу, кататься на лодке, ездить на охоту. Если хотелось музыки, никто не мешал открыть огромный рояль и играть сколько душе угодно. Кто был не прочь почревоугодничать, по достоинству мог оценить старинные коньяки и фин-шампань из прадедовского погреба, десятилетние наливки, изумительную уху из налима, которую готовила рябая повариха Аксинья, говорившая басом, и ее же жареных куропаток. А если становилось совсем уж скучно, можно было устроить любительское представление, назначить журфикс и пригласить гостей, заказать для танцев оркестр из Николаевска, отправиться на пикник… Да мало ли что еще!

Все эти возможности деятельно обсуждались внизу за столом, когда журналист удалился к себе. Мусе, разумеется, грезилась какая-нибудь хорошенькая пьеса, в которой она играла бы Самую Главную Роль, а еще лучше – все главные роли.

– А на речке сейчас хорошо… – заметил Гриша Гордеев, мечтательно щуря глаза.

– Нет уж, уволь меня от купаний, – сказал Митя, морщась. В детстве он однажды едва не утонул и теперь старался держаться от воды подальше.

– А почему бы нам не отправиться на охоту? – спросил Ромашкин. – Говорят, в лесу около Жарова видели волков.

Его немедленно подняли на смех.

– Что вы, Алеша, какие тут волки? – воскликнула Муся. – Лисы, белки и зайцы – это да, их сколько угодно, а волков не водится лет двести, не меньше.

– Отлично, – вмешался Орест, – тогда поохотимся на лис.

– Я не люблю охоту, – сказала Амалия.

Князь удивленно посмотрел на нее.

– Почему?

– Потому, – коротко ответила она, не желая вдаваться в объяснения.

– Да вы прямо-таки ангел милосердия, – поддел ее Евгений. – Неужели вам и впрямь жаль этих никчемных зверушек? Ведь лиса рано или поздно полезет в курятник, и ее загрызут собаки, зайца ловят все, кому не лень, от белки тоже никакого проку.

– А мне нравятся белки, – с вызовом бросила Амалия. – И лисы, и зайцы, и кошки, и лошади. И я ненавижу, когда обижают животных.

– А я согласен с Амалией Константиновной, – неожиданно поддержал ее Зимородков. – Нехорошо убивать зверей, ведь перед человеком с ружьем они совершенно беззащитны.

– Хорошо, – сказал Орест, пожимая плечами, – охота пока отменяется.

Перебрав все варианты, молодые люди не сумели ни на одном задержаться. То, что одному представлялось увлекательным, у другого вызывало зевоту, и наоборот. Так что все с удовольствием ухватились за предложение Муси поиграть в cache-cache[29]. Кинули жребий, кому водить, и он выпал Грише. Все с хохотом разбежались по комнатам.

– Ну, будет весело! – сказал Никита Амалии. – Ведь наш Грегуар – такой увалень!

Однако он оказался не прав. Гордеев проявил чудеса ловкости и за короткий срок изловил почти всех игроков, несмотря на их усилия спрятаться. Амалия оказалась куда сообразительнее прочих. Она не стала убегать далеко, а затаилась за ширмами в соседней комнате. Здесь было темно и пыльно, у девушки щекотало в носу, но она сдерживалась, чтобы не выдать себя. Гриша все не шел. Амалия опустила глаза и только теперь заметила на полу возле своей левой ноги какой-то неподвижный белый клубочек. Она присела и, не веря своим глазам, осторожно дотронулась до него.

Друзья меж тем собрались в гостиной, взахлеб обсуждая удавшуюся игру. Все наперебой хвалили Гришу, что он не дал себя провести.

– Все здесь? – спросил Никита.

– Амалии Константиновны нет, – внезапно сказал Зимородков.

– Ага, – завопила Муся, – одну не нашел! Гриша, идите, немедленно…

Входная дверь растворилась. На пороге стояла Амалия, держа в ладонях какой-то невесомый предмет.

– А вот и она! – воскликнул Гриша. – Где вы прятались, Амели?

– За ширмами в желтой гостиной, – сказала девушка.

Орест внимательнее всмотрелся в нее: она явно была чем-то расстроена.

– Что-нибудь случилось, Амалия? – встревожился Митя.

– Случилось? Можно сказать и так. – Она шагнула вперед и положила на стол окоченевшее тельце мертвого Снежка.

Гордеев подался вперед.

– Котенок, – простонал он. – Это тот котенок, которого я… Какого черта! Кто посмел? – Его голос дрожал от ярости и боли.

– Он лежал там на полу, за ширмами, – объяснила Амалия. – Я даже не сразу увидела его.

Все подошли ближе, рассматривая мертвого зверька.

– Но я не понимаю… – тихо проговорила Муся. – Я же видела его, когда мы завтракали, с ним все было хорошо!

Зимородков осторожно взял Снежка и осмотрел его. Зубы котенка были оскалены, возле рта запеклась крошечная капелька крови.

– Мне очень жаль, – сказал следователь извиняющимся тоном, – но похоже, что котенка кто-то отравил.

– Но зачем? – выкрикнул Гриша, яростно ероша волосы. – Зачем?

– Может, он съел отраву, которая была предназначена не для него? – предположил Полонский. – Муся, у вас травят крыс?

– Н-не знаю… – Девушка зябко передернула плечами. – Надо спросить Архипа.

Спешно вызванный дворецкий был поражен. Нет, они никогда не травят крыс, предпочитая истреблять их с помощью собак и кошек. У них и яда-то никакого для этой цели нет.

Пока Архип пытался убедить друзей, что никто в доме не мог отравить несчастного котенка, Емеля Верещагин в самом благодушном настроении спустился вниз.

– А вот и я! – весело воскликнул он. – Что случилось? – спросил он, заметив удрученные физиономии друзей.

– Кто-то отравил котенка, которого Гриша извлек из реки, – ответила Амалия.

Эти слова вызвали новый поток возражений у Архипа. Зачем барышня так их очерняет? Они не держат в доме ядов, и пока он, Архип, жив, он не допустит, чтобы здесь хранились какие-то отравы. Мало ли что, ведь как легко ввести человека в искушение! Вон у фельдфебеля Зуева была жена Настасья…

– Может, котенок просто съел что-нибудь не то? – предположил Емельян, задумчиво скребя подбородок. – Как мы можем быть уверены, что его кто-то специально отравил?

Муся тихо заплакала. Ромашкин бросился ее утешать.

– А ведь Емеля прав, – заметил Никита. – Может, и впрямь…

Зимородков покачал головой.

– И все-таки похоже на то, что котенок умер от отравы. Скажите, Амалия Константиновна, он лежал в темном месте? – Девушка кивнула. – Значит, почувствовал, что умирает. Кошки всегда уходят умирать в укромное место.

– Дайте-ка мне взглянуть, – нетерпеливо вмешался Полонский.

Он осмотрел Снежка, пожал плечами и передал его Оресту.

– Мы можем позвать ветеринара, – неожиданно подал голос Дмитрий. – Пусть он сделает вскрытие и скажет, от чего умер котенок.

– И что это даст? – спросил журналист. – Допустим, зверька отравил кто-то из слуг. Или не отравил, а скормил ему кусок стекла, к примеру. Что дальше?

– Дальше я найду эту сволочь и оторву ему голову! – в запальчивости вскричал Гриша.

– Ну, и как вы его найдете, интересно? – осведомился Верещагин с иронией в голосе. – Думаете, он сам вам признается? А угроза оскорбления действием, кстати сказать, подпадает под уголовные уложения.

Гриша стих. А потом вдруг рявкнул на Ореста, выхватывая у него котенка:

– Дай сюда!. Вам все равно, я вижу… Одним котенком больше, одним котенком меньше – какая разница, верно? Котят ведь все равно много… Эх! – Он хотел еще что-то сказать, но не стал и широкими шагами направился к двери.

– Гриша, Гриша, погоди! – заволновался Алексей. Но дверь грохнула за уходящим Гордеевым с такой силой, что сразу же стало ясно – нет смысла уговаривать его вернуться.

– Это я виновата, – жалобно сказала Муся. – Надо было мне получше следить за Снежком.

Она сидела, скорбно уронив руки на колени. В глазах Муси стояли слезы, уголки рта поникли. На несколько мгновений в комнате повисло неловкое молчание. Затем Никита Карелин, смущенно кашлянув, сказал, что у него в Жарове дела, и стал прощаться. За ним потянулись и остальные. В гостиной остались только те, кто постоянно жил в Ясеневе, – Муся, Амалия, Зимородков, Верещагин и прибывший сегодня князь.

– А ведь так хорошо все начиналось! – проговорила Муся, ни к кому конкретно не обращаясь.

Вечерело. Где-то мягко скрипел сверчок. Слуги внесли лампы. Орест пристроился у стола, и его загадочные глаза казались двумя черными провалами на бледном лице. Все молчали, и Амалия поняла, что настала пора пускать в ход тяжелую артиллерию, иначе настроение будет испорчено окончательно.

– Архип, принесите непочатую колоду карт, – распорядилась она. – Давайте я вам погадаю, господа.

Журналист встряхнулся.

– А почему обязательно непочатую колоду? – заинтересовался он.

Амалия со значением прищурилась:

– На игральных картах не гадают. Итак, кто первый? Подходите, дамы и господа!
* * *

На другое утро Амалия пробудилась довольно поздно. Вчерашний день оставил привкус чего-то терпкого и неприятного, и он настиг ее, едва девушка открыла глаза.

Ах да, Снежок! Бедный малыш…

Но сегодня был новый день, и то, что казалось таким трагичным всего несколько часов тому назад, теперь представлялось лишь досадной неожиданностью. Вошла Даша.

– Доброе утро, Амалия Константиновна!

И по ее лучистым глазам, и по довольному виду, и по улыбке действительно чувствовалось, что утро – доброе. «Наверное, опять в кого-нибудь влюбилась, – смутно подумала Амалия, выбираясь из постели. – Ей столько же лет, сколько и мне… Только почему вот я никого не люблю?»

– Ну и как его зовут? – весело спросила она.

Даша зарумянилась.

– Кого, барышня?

– Его, – многозначительно ответила Амалия.

– Ах, полно вам! – притворно обиженным тоном воскликнула Даша. И тут же все выложила: – Его зовут Трифон Львович Соковников, и он земский врач.

– Блондин? – прищурилась Амалия.

– Ой, ну все-то вы знаете! – И тут же, без перехода сообщила: – Александр Богданович ездил за почтой. Вам от маменьки письмо.

Увидев на конверте знакомый почерк, Амалия сразу же помрачнела.

– А вы вчера господам на картах гадали? – робко спросила Даша, на которую способности Амалии в этой области давно произвели неизгладимое впечатление.

– Да, – рассеянно ответила Амалия, надрывая конверт.

– И что же?

– Глупости какие-то, – отозвалась девушка, пожимая плечами. – У Емели большое будущее, большие деньги и удачный брак, а потом все наперекосяк. У Саши… у Александра Богдановича большое будущее, деньги и женитьба, у Муси вообще ничего не поймешь – настолько все запутано.

– А у князя?

– Он не захотел, чтобы я ему гадала. Просто он болен и боится, что… – Амалия резко оборвала себя. – А Емеля мне не поверил и откровенно заявил об этом. Хотя по его лицу я видела, что он очень хотел верить.

И она углубилась в чтение письма, написанного по-польски. Не то чтобы почтенная Аделаида Станиславовна не жаловала русский язык – просто тогдашняя почта весьма бесцеремонно обращалась с личной корреспонденцией и могла вскрыть любое послание. Так вот, чтобы затруднить чтение посторонним лицам, Аделаида Станиславовна и прибегала к родному языку.

«Так… Стало быть, новости неприятные», – подумала Даша, заметив, как хмурится ее госпожа.

– Уже так поздно? – ужаснулась Амалия, взглянув на часы. – Ох! Помоги мне причесаться.

Даша повиновалась, попутно рассказывая, что сейчас происходит в усадьбе. Верещагин ушел с удочкой на реку, Муся в беседке позирует заезжему художнику, князь у себя, а Александр Богданович, как уже было сказано, только что вернулся из Николаевска, куда ездил за почтой.

– Хорошо, – сказала Амалия. – Я позавтракаю у себя в комнате.

Оставшись одна, она еще раз перечла письмо матери. Ничего нового она в нем не увидела. Безденежье, мелочные жалобы, злые выпады в адрес дорогого братца Казимира и через несколько строк – готовность защищать его до последнего. «Неужели вся моя жизнь пройдет так? – с горечью спросила себя Амалия. – Все время эта безысходность, какие-то незначительные дела… Но нет, не может быть, что-то должно случиться… Что-то непременно случится».

Амалия позавтракала, взяла большой кисейный parasol и отправилась проведать подругу. Раскалившийся термометр Реомюра[30] даже в тени тихо сходил с ума в градусах. Она шла по присыпанной гравием, приятно поскрипывающей дорожке и думала, что где-то течет другая, интересная жизнь, в то время как она замкнута в своем существовании цвета тоски. Взять хотя бы дворцовые интриги, про которые вчера рассказывал Орест, – как в их мире все ярко, все кипит, они находятся в самом центре событий, рядом с ним люди, от которых зависит ход событий в Европе, а может статься, и во всем мире. Ради этого… да, ради этого можно многое стерпеть. Чья-то тень легла поперек ее тени. Амалия подняла глаза – и не удивилась, увидев человека, о котором только что думала.

– Куда вы, Амели? Подождите!

Амалия остановилась. Лучи, проходя сквозь ткань зонта, отбрасывали на ее лицо чарующую кружевную тень.

– Проведать Мусю.

– Так идемте вместе!

Он улыбался, на его щеках то и дело вспыхивали ямочки. «Вот человек, в которого было бы легко влюбиться, – подумала Амалия. – Но если бы я влюбилась в него, – одернула она себя, – это было бы величайшей глупостью. Как сказала про меня мать графа Полонского, которой показалось, что я хочу поймать в свои сети ее сына? «Да, конечно, барышня Тамарина очень мила, но ведь у нее ничего нет за душой». Они все на меня так и смотрят. Просто кто-то лучше воспитан и не показывает виду, а кто-то…»

Амалия и Орест были уже совсем близко от беседки, когда пятнистый жгут, протянувшийся поперек дорожки, поднял голову и издал леденящее душу шипение. Амалия была не робкого десятка, но все же она вздрогнула и подалась назад. Перед ней лежала гадюка.

– Осторожно, не надо ее трогать, – предостерегающе сказал Орест. – Она сама уползет.

Словно услышав его слова, змея гибко развернулась и скользнула прочь. Амалия перевела дыхание. Ладонь, державшая ручку зонта, стала липкой от пота.

– Испугались? – внезапно спросил Орест. – А я-то думал, вы ничего не боитесь.

Амалия недоверчиво поглядела на него.

– Почему вы так решили?

– Ну вы же не побоялись ехать с отцом в Ментону, когда другие родственники предпочли остаться дома, – заметил князь.

Амалия почувствовала глухое раздражение. Интересно, почему нас выводит из себя, когда кто-то открыто разделяет наше отрицательное отношение к своим близким?

– Это совсем не то, что вы думаете, – сердито сказала она. – Никто даже предположить не мог, что мой отец так серьезно болен. Все были уверены в его выздоровлении. Так что ничего особенного в моем поступке нет.

– Извините, – спокойно сказал Орест. – Я не знал.

Амалия посмотрела в его зеленоватые глаза и почувствовала, что теряется. Молодые люди молча продолжили свой путь и вскоре были уже в беседке, окруженной живописными рябинами. С первого взгляда Амалия поняла, что портрет не задался. Художник хмуро покусывал кончик кисти, а Муся выглядела уставшей.

– А, вот и вы! – обрадовалась она, завидев вошедших, и поднялась со скамьи. – На сегодня все! – капризно сказала она художнику. – Продолжим завтра.

– Как вам будет угодно, – равнодушно отозвался тот.

Орест, вздернув брови, поглядел на проступающие на холсте контуры.

– По-моему, это не кузина Мари, – сказал он весело, – а какая-то надутая камбала.

– Вы так хорошо разбираетесь в искусстве? – спросил Митрофанов, воинственно выставив бородку.

– Нет, только в камбалах, – насмешливо ответил Орест.

– Кузен, перестань! – сердито вмешалась Муся. – Павел Семенович работал только одно утро, странно было бы ожидать, что он сразу со всем управится!

– В самом деле? – Орест дерзко улыбнулся. – Берусь сделать портрет панны Амалии за… – он помедлил, – пять минут.

– У тебя ничего не выйдет, – фыркнула Муся. – Хвастунишка!

– А вот посмотрим, – ответил Орест, блестя глазами. Он обернулся и увидел возле окна растрепанный альбом. – Ваш? – спросил он у Митрофанова.

Павел Семенович утвердительно кивнул.

– Разрешите листок… и карандаш.

– Орест, – начала Амалия, – я не уверена, что…

– Всего пять минут, Амалия Константиновна! Сядьте на место Муси, пожалуйста… Мари, возьми у нее зонтик! Теперь не шевелитесь.

Муся за спиной Ореста скорчила зверскую рожу. Амалия прыснула.

– Я все вижу, кузина, – заметил Орест, быстро выводя карандашом по бумаге.

В ответ Муся изобразила еще более чудовищную гримасу. Амалия изо всех сил кусала губы, стараясь сдержаться, но в конце концов не выдержала и залилась хохотом.

– Вот и все, – внезапно объявил Орест.

– Дайте, дайте мне взглянуть! – в нетерпении вскричала Муся.

Подошел и художник. Попыхивая трубкой, он внимательно вгляделся в сделанный Рокотовым рисунок.

– Ну что ж… – сказал он отрывисто, и в голосе его Амалии почудилось нечто похожее на внезапное уважение. – У вас есть талант… да… Линия уверенная, только вот здесь… я бы подправил… Очень хорошо… А красками вы пробовали работать?

– Ему нет в этом нужды, – сказала Муся с обидой, протягивая листок Амалии, – он не художник, он аристократ…

И внезапно она сорвалась с места и бросилась прочь. Плечи ее вздрагивали.

– Муся, Муся! – крикнула ей вслед Амалия. – Да что с тобой? Чудачка, право!

Она пожала плечами и бросила взгляд на листок с косо оторванным краем. Оттуда на нее смотрел ее двойник. Конечно, это был очень хороший рисунок, но она все же не могла понять, что так расстроило Мусю.

– Это я виноват, – сокрушенно промолвил Орест. – Она все время просила меня, чтобы я ее нарисовал, а мне было недосуг. Вот она и обиделась.

– Ничего, – мягко сказала Амалия. – Пойдемте помиримся с ней. Я ужасно не люблю, когда она на меня дуется… Вы останетесь обедать, Павел Семенович? Оставайтесь! А картину можете пока оставить здесь, никто ее не тронет.

Кузнечики стрекотали, как оглашенные, когда Амалия, князь и художник шли через сад.
* * *

Солнце клонилось к закату. Гадюка дремала у канавы, с комфортом разложив свое длинное тело среди прошлогодних палых листьев. Когда она заметила надвигающуюся на нее стремительную тень, было уже слишком поздно.

Схваченная за глотку, змея яростно извивалась, но рука держала ее так, что ядовитая тварь не могла ни вырваться, ни укусить своего врага. Змея шипела и билась, высунув раздвоенный язык, но все было напрасно: человек не собирался ее отпускать.

– Ути какая, – мечтательно проговорил он. – Ну что ж, голубушка, тебя-то мне как раз и надо…

И столько змеиной вкрадчивости было в его тоне, что гадюка мигом признала в нем своего и перестала сопротивляться.
Глава 12

«У нас в Ясеневе все благополучно, и погода стоит отменная. Посылаю вам с этим письмом рисунок, который с меня сделал князь Орест: все находят, что портрет получился весьма похожим. Забыла вам сообщить, дорогая мама, что вчера меня поженили с графом Толстым, тем самым, который писатель. Как и когда он успел овдоветь – этого я вам не могу сообщить, но подозреваю, что дело тут не вполне чисто. Я хотела пожаловаться Мусе, но она как раз досталась персидскому шаху, и ее, рыдающую и ломающую руки, увезли в далекую Персию, где она непременно станет первой гаремной женой, а меня, на мое счастье, быстро развели с г-ном Толстым. У нас в Ясеневе такие вещи происходят ежедневно, и вам совершенно не о чем беспокоиться. Муся успела вернуться из Персии еще до вечернего чая. Она просила передать вам наилучшие пожелания, что я и делаю. Что же до меня, то я рассчитываю пробыть здесь еще два месяца и вернуться в Москву в начале сентября. Любящая вас дочь Амалия».

Закончив письмо, Амалия вложила листок в конверт и взяла рисунок Рокотова. За обедом вчера собралось множество гостей. Кроме молодых людей, были также уездный предводитель Покровский, старый доктор Телегин и предмет воздыханий Даши земский врач Соковников. Все они разглядывали рисунок и говорили одобрительные слова. Только Евгений Полонский сказал одно слово: «Мило», но таким тоном, что его вряд ли можно было счесть за похвалу.

– Обратите внимание на эту снисходительность знатока, Амалия Константиновна, – заметил Орест, наклонившись к ней. – Наш Эжен не имеет ни единого таланта, но зато с успехом судит обо всех.

Художник Митрофанов улыбнулся в усы. Лицо графа застыло.

– Не выводи меня из терпения, Орест, – промолвил он. – Я не Витгенштейн и сумею на себя постоять.

– Господа, что такое? – всполошилась Муся. – Кузен, вы опять за свое? Стыдно, право, стыдно! Я лишу вас права убежища, если вы будете так себя вести. И вообще, сколько раз вы мне обещали нарисовать мой портрет? Это нехорошо – так манкировать своими обещаниями!

– Ну будет, будет, кузина Мари, – проворчал Орест. – Несите сюда свой альбом.

Таким образом Муся заполучила столь желанный рисунок, помирилась с Амалией, и мир был восстановлен. Врачи и уездный предводитель вскоре откланялись, Митрофанов тоже ушел, пообещав вернуться завтра и продолжить картину, а молодые люди отправились на лужайку – играть в набирающую популярность игру под названием tenez[31], которую англосаксы, коим, как известно, медведь на ухо наступил, переименовали в tennis. Было весело, и только Гриша Гордеев отказался участвовать в общей забаве. Он сидел в тенечке и, надувшись, глядел, как Муся мечется по лужайке туда-сюда, отбивая чужие воланы и путаясь у всех под ногами.

– Они не нашли, кто это сделал? – внезапно спросил он у Ореста, который находился ближе всех к нему.

– Что сделал? Кого не нашли? – спросил Орест с удивлением.

Гриша насупился.

– Того, кто отравил Снежка.

– А, вот ты о чем! – Князь поморщился. – Нет, не нашли.

Игра закончилась, и все стали выяснять, кто выиграл, но так ничего и не выяснили и махнули на результаты рукой. Потихоньку все потянулись в дом – пить лимонад и отдыхать в прохладе больших комнат.

– Все-таки эти игры быстро надоедают, – заявила Муся. – Хочется чего-нибудь еще. Только вот чего?

– Посмотреть на Вихрушкина? – с улыбкой предположил Митя Озеров.

Вихрушкин был jeune premier[32] театра в Николаевске, нагонявший тоску на всех поголовно местных мужей и заставлявший мечтать их жен, даже тех, которые давно забыли, что такое мечты.

– Ах, оставьте! – отмахнулся Верещагин. – Знаю я, что такое эти провинциальные театры. – Он скорчил зверскую рожу и томно завыл: – Трагедия «Дон Гарсиа Наваррский», представление пройдет без суфлера Агафоклова, потому как он, подлец, упился вусмерть. Во втором отделении дается водевиль «Фантазия» весьма пристойного содержания, не считая некоторых мест, пагубных для нравственности. Вместо примы Живодерской-Дикобразовой роль сироты-племянницы исполняет инженю[33] Викторова, потому как приму ее друг сердца купец Замухрышкин по неизвестной причине отходили ремешком-с. Не пропустите, господа, не пропустите!

Его последние слова утонули во всеобщем хохоте.

– Ой, Эмиль, – сказала Муся, сладко щуря глаза, – какой же вы злюка!

– В четверг я устраиваю охоту, – вмешался Никита Карелин. – Приглашаются все желающие!

– Вот это дело, – одобрил Орест. – Я с тобой!

– И я, – сказал граф.

– Придется мне тоже с вами поехать, не то вы, не ровен час, друг друга перестреляете, – важно заявила Муся. – Эмиль, вы едете?

– Всенепременно! – весело отвечал журналист.

Алеша Ромашкин, верный паж Муси, тоже изъявил желание поучаствовать в охоте.

– А вы, Амалия Константиновна? – спросил князь.

– Она не поедет, – вмешалась Муся. – Она же не любит охоту.

– Очень жаль, – заметил Полонский.

– Хорошо, я поеду, – сказала Амалия. – Только не обещаю, что буду стрелять.

Муся с лукавой улыбкой поглядела на нее и потерла кончик носа.

– Так, кто еще? Вы едете, Митя?

В конце концов согласились ехать все, кроме Гордеева, который отказался наотрез, и Саши Зимородкова. Условившись обо всем, молодые люди сели от нечего делать снова играть в свадьбу, результаты которой Амалия и описала сейчас в послании матери.

Амалия сложила рисунок Ореста, спрятала его в конверт и тщательно заклеила последний, после чего вызвала Дашу и отдала ей письмо.

– Где все? – спросила она.

Даша доложила, что Митрофанов в беседке пишет портрет Муси, а Емеля, следователь и Гриша смотрят. Князь Орест на заднем дворе упражняется в стрельбе. Прислушавшись, Амалия и в самом деле различила глухие хлопки выстрелов.

– Хорошо, – сказала она Даше. – Можешь идти.

Амалия раскрыла книгу и начала читать, но вскоре ей стало скучно. Сюжет был прозрачным, как стекло, персонажи – картонными марионетками. Уже в первой трети романа появлялось упоминание о потерянном ребенке, который, по счастливой случайности, являлся также и наследником огромного состояния. Что-то подсказывало девушке, что главный герой, воплощение всех мыслимых и немыслимых достоинств, и будет тем самым потерянным ребенком. По крайней мере, его вопиющая бедность и жестокие испытания, которые автор обрушивал на его голову, не оставляли другой возможности развития интриги. Поэтому Амалия закрыла книгу и решила пойти немного поиграть на рояле, как она часто делала по утрам.

Рояль стоял на первом этаже, в большой гостиной, отделанной потемневшими от времени дубовыми панелями. Окна в сад были широко раскрыты, и снаружи доносилось неумолчное стрекотание кузнечиков. Неудивительно поэтому, что Амалия не обратила никакого внимания на шорох, донесшийся до нее из-под запертой крышки рояля. Привычным движением повернув ключ, она подняла крышку и увидела поперек белых клавиш пятнистый жгут. Гадюка зашипела и стремительно прыгнула на девушку.

Амалию спасло только то, что она моментально разжала руки и с пронзительным криком отскочила назад. Крышка рояля гулко стукнулась о дерево, и струны жалобно застонали. Змея упала на пол и угрожающе заклекотала, медленно свивая и развивая свои кольца. Не сводя глаз с гадюки, Амалия стала пятиться к двери, но внезапно та распахнулась, и в комнату, опрокинув стул, ворвался Орест.

– Что, Амалия, что? – Но он уже и сам увидел змею. – Вот дьявол! Откуда же она тут взялась?

– Осторожней! – крикнула Амалия.

Но князь уже подскочил к змее и несколько раз с размаху ударил ее каблуком по голове. Гадюка забилась в агонии, яростно стуча хвостом по полу, но через мгновение вытянулась и застыла. Амалия, не чуя под собой ног, опустилась на обитое штофом кресло.

– Она… она… – Девушка искала слова и не находила их.

– Наверное, как-нибудь заползла в дом, – буркнул Орест, оборачиваясь к ней.

Амалия медленно покачала головой.

– Нет, Орест. Она… она была заперта в рояле.

И, спрятав лицо в ладонях, разрыдалась.
* * *

– Отпусти меня! – верещал Гриша, пытаясь снять руки князя со своего горла. – Отпусти… А, черт! Задушишь!

Его лицо уже стало клюквенно-красным, в глазах метался неприкрытый ужас. В противоположном углу беседки сбились в кучу Муся, художник, Верещагин и Зимородков. Они явно ничего не понимали.

Первой, однако, обрела дар речи храбрая Муся.

– Кузен, да что ж такое происходит? За что ты душишь Гришу?

– Гадюка – это была твоя шуточка? – рявкнул Орест. – Признавайся!

– Какая гадюка, о чем ты говоришь? – стонал бедный Гриша, обливаясь потом. – Ты что, белены объелся, в самом деле?

– Кто-то положил гадюку в рояль, на котором играет по утрам Амалия, – объяснил князь.

– Гадюку? – Муся широко распахнула глаза.

– Вы хотите сказать, живую змею? – недоверчиво спросил Саша Зимородков.

– Именно это я и хочу сказать, – процедил сквозь зубы Орест и грозно спросил у Гриши: – Твоих рук дело? Ты же любитель возиться со всякими тварями!

– Да ты что? – прохрипел Гриша. – Я – и гадюки? Ну ладно там ужи, они славные создания, или мой питон… Но когда ты видел у меня гадюку?

– В самом деле? – Орест неожиданно разжал пальцы. – Тогда извини.

Освободившись, Гриша тотчас отступил назад. Он морщился и растирал шею.

– Орест, – серьезно промолвила Муся, – ты правду говоришь? В рояле была змея?

Князь утвердительно кивнул.

– А Амалия Константиновна? – внезапно спросил Саша. – С ней все в порядке?

– По счастью, змея ее не укусила, – сказал Орест. – Я услышал крик и прибежал вовремя.

– Кому могло понадобиться… – начал Верещагин в изумлении.

– Вот и я о том же! – отозвался Орест.

– А может быть, это случайность? – несмело спросила Муся.

Князь насмешливо поглядел на нее.

– Ну конечно, змея сама забралась в рояль и закрылась там на ключ… – Он закашлялся.

Емеля и Саша переглянулись.

– Когда я был в Малороссии, – заметил художник, – там произошел такой случай, когда змея забралась в закрытый чемодан и потом ужалила вора, который этот чемодан украл. Об этом даже в газетах писали.

– А ведь верно! – подхватил Емеля. – Наша газета как раз перепечатывала это сообщение, и мы еще шутили, как бедному вору не повезло. Думал поживиться, а тут вдруг такое!

Орест перестал кашлять, достал платок и вытер губы. На платке отпечаталась красная полоса.

– Возможно, – сказал он устало. – Все возможно. Просто мне показалось странным, что… – Он снова закашлялся. – Извини, Грегуар, – наконец проговорил он очень тихо. – Зря я на тебя подумал. Тебе бы такое и в голову прийти не могло.

– Да такое никому в голову прийти не может, – вмешался Верещагин. – Просто рояль очень старый, и в нем, наверное, полно щелей. Вот змея и забралась в одну из них, а обратно выбраться не сумела.

– А Амалия, конечно, испугалась, – добавила Муся. – Вот что, друзья. Мы сейчас пойдем к ней и все вместе ее успокоим.

Амалия сидела все в том же кресле, вцепившись в подлокотники, и, не отрываясь, смотрела на мертвую змею. Сердце уже не колотилось так, словно собиралось вот-вот выскочить из груди, и слезы почти высохли. Она не могла забыть омерзительного шипения, с каким разъяренная сидением под крышкой ядовитая тварь прыгнула на нее. Но теперь это было всего лишь кошмарное воспоминание, не более.

«Глупо, конечно, но я почти готова поверить, что кто-то нарочно положил ее туда, зная, как я люблю играть на рояле… Однако это вздор. Кому я нужна, в конце концов? Значит, змея забралась в рояль сама… сама. Двери настежь, окна вечно открыты – чему тут удивляться?

Но ведь рояль был заперт на ключ. Если даже допустить, что змея забралась в дом, каким же образом она могла оказаться внутри рояля?»

Дверь скрипнула. Амалия подняла голову. Перед ней стоял Алексей Ромашкин, и пот градом катился по его лицу.

– Амалия Константиновна! – сбивчиво заговорил он. – Какое несчастье!

Невольно девушка насторожилась.

– Что такое? – спросила она.

– Эта… эта дама… – стонал Алеша, снимая очки и протирая их. – Дельфина Ренар, которая сняла у меня флигель… Ей, видите ли, стало невыносимо одной, и она решила нанести визит в Ясенево. Она скоро будет здесь! Я пытался ее отговорить, но…

Он надел очки и близоруко сощурился на мертвую змею, лежащую на полу. Было похоже на то, что Алеша заметил ее впервые.

– Боже мой! – пролепетал он, поспешно отступая назад. – Что это?

– Орест убил гадюку, которая забралась в дом, – объяснила Амалия. – Ничего особенного, Алеша.

– Ох! – Ромашкин с облегчением выдохнул. – Вы меня успокоили, Амалия Константиновна! Я ужасно боюсь змей!

«Если бы все это происходило не в жизни, а в каком-нибудь романе Габорио, – смутно подумалось Амалии, – и если бы именно Алеша подложил мне змею, он наверняка произнес бы именно эти слова – чтобы ввести в заблуждение доверчивого читателя…»

Она окинула Ромашкина испытующим взглядом. Маленький, некрасивый, с жидкими светлыми волосами, он принадлежал к той породе людей, у которых даже страх выглядит комично. Он был неглуп, но питал какую-то необъяснимую склонность ко всяким химерическим прожектам, которые и съели все его состояние. Ему, например, хотелось вырастить на своих землях какие-то морозоустойчивые ананасы вместо обычных слив и груш; в результате ананасы не приживались, а сливы хирели. В разное время он пытался разработать теорию верного выигрыша в рулетку, создать черепашью ферму, которая будто бы должна была приносить ему доход в шестнадцать тысяч чистыми ежегодно, и усовершенствовать конструкцию воздушного шара. Нечего и говорить о том, что все его начинания провалились. Непрактичность Ромашкина раздражала людей, и хотя большинство окружающих любило Алешу, к их любви примешивалась изрядная доля пренебрежения. Предположить, что такой наивный идеалист мог подложить Амалии змею, было по меньшей мере нелепо, и девушка с легкостью отказалась от этой мысли.

Тут, однако, входная дверь широко распахнулась, и в гостиную гурьбой ввалились друзья. Гриша Гордеев был красен и то и дело поправлял воротничок, а Муся тараторила без передышки, никому не давая вставить ни слова.

– Боже мой, Амели! С тобой все в порядке? Мы так испугались! Орест как с ума сошел – он решил почему-то, что змею в рояль засунул Гриша! Нарочно! А где она? Ой, какой ужас! Это правда гадюка?

Она широко распахнула глаза и тесно прижалась к Амалии, словно от мертвой змеи до сих пор могла исходить какая-то опасность. Зимородков поднял гадюку за хвост.

– Да, – подтвердил он, – это и впрямь гадюка. Вам очень повезло, Амалия Константиновна, что все обошлось.

Он быстрым шагом подошел к окну и вышвырнул змею в сад.

– Предлагаю выпить за избавление от смертельной опасности! – приободрившись, предложил Гриша. Он дернул шеей и поморщился. – Ну и рука у тебя, старина! – сказал он Оресту. – В другой раз, пожалуйста, будь поосторожнее! Сначала все выясни, а потом уж кидайся…

– Прости, Гриша, – сказал князь, улыбаясь. – Просто, когда я увидел тут мерзкую тварь, которая выписывала на полу кренделя…

– Да ладно, я все понимаю, – великодушно махнул рукой Гордеев. – Она испугалась, конечно… – И он по-приятельски подмигнул князю, который ничего не ответил.

Стол накрыли на террасе. К обеду приехали Митя Озеров и граф Полонский. Им тоже рассказали про гадюку, и оба склонились к мысли, что змея случайно оказалась в инструменте. После гадюки разговор переключился на более спокойные темы. Обсуждали завтрашнюю охоту, портрет Муси, даже международное положение, и как раз в разгар очередного франко-прусского кризиса на террасе появилось новое лицо.

Это была дама лет сорока пяти, изо всех сил пытавшаяся выглядеть на тридцать пять, но добившаяся лишь обратного эффекта. У нее были неправдоподобно рыжие волосы, завитые неправдоподобно крупными локонами, серые глаза в сеточке морщин и маленький остренький носик. Наряд гостьи был под стать ей самой: полосатое, оранжевое с зеленым, платье, высокая шляпка, украшенная множеством пестрых цветов, и синий зонтик от солнца.

– Princesse Orloff! – воскликнула она, обращаясь к Амалии. – Que je suis heureuse de faire votre connaissance! Je suis Dauphine Renard, j’habite pas trés loin de vous, chez monsieur Alexis. Аh, le voilà! Bonjour, messieurs![34]

Что бы ни говорила Дельфина, улыбка не сходила с ее лица. Она явно была уверена, что здесь ей не могут не быть рады. Но «месье Алексис», завидев ее, скривился так, словно у него свело скулы, а граф Полонский вздернул брови и мгновенно преобразился в заиндевевшую статую. Прочие гости тоже, судя по всему, не испытывали особого восторга от вторжения незнакомки в их уютный, привычный мирок. Тем не менее Амалия вежливо сказала, что они рады видеть мадам, и кстати заметила, что она вовсе не княжна Орлова, что у Орловых вообще нет княжеского титула, а вот Мари Орлова, ее подруга. Дельфина слушала и кивала, а потом, не успели друзья опомниться, как она уже уселась между Алешей и симпатичным Митрофановым, которому немедленно принялась строить глазки.

– Алеша, – тихо и угрожающе спросила Муся, – зачем вы ее пригласили?

Ромашкин стал клясться, что он ее не приглашал и что она пришла сама по себе. Меж тем мадам Ренар полностью завладела разговором. О, она так рада, что попала в круг образованных людей, которые так хорошо говорят по-французски! Видите ли, она не создана для одиночества. Она по натуре очень общительна, да, да, и она обожает путешествовать. О, где только она не побывала! Кстати, как зовут ее соседа? Месье Митрофанофф? И чем он занимается? Ах, месье peintre?[35] Надо же, как интересно! Признаться, она тоже любит рисовать – время от времени. Не согласится ли он как-нибудь взглянуть на ее работы? Она была бы очень рада!

Послушав мадам Ренар пять минут, Амалия вполне уяснила себе, за что Алеша так ненавидит француженку. Вся речь Дельфины была сплошным общим местом – пошлейшим, банальным, донельзя затасканным общим местом. Оставив в покое художника, она принялась восторгаться тем, какие в России зеленые деревья, какое синее небо и какой Петербург большой город, почти Париж. Она хотела знать, правда ли, что les moujiks[36] очень дики, а les cosaques[37] очень храбры и воинственны, и правда ли, что какие-то révolutionnaires[38] хотят убить le tsar russe[39]. Она трещала без умолку, и не было решительно никакой возможности заткнуть фонтан ее захлебывающегося красноречия.

– Ну, удружил! – проворчал Гриша, косясь на Алексея. – Она, кажется, никогда не умолкнет.

– Феерическая особа! – весело сказал журналист. – Кстати, кто она такая?

Полонский поморщился.

– Была гувернанткой, потом получила небольшое наследство и принялась путешествовать, – ответил он. – Так мне Алексей сказал.

– А как она к нему-то попала?

– Помнишь того австрийца, с которым он все мечтал построить новый воздушный шар? Так вот, он ее знакомый.

– Наш Алексис неисправим! – вздохнул Гриша и с грустью уставился на обглоданную куриную ножку, лежащую на его тарелке.

Саша Зимородков о чем-то напряженно думал, глядя на росшие неподалеку от террасы липы.

– Как вы, Саша? – окликнула его Амалия.

Тот искоса поглядел на нее.

– Мне все змея не дает покоя, – признался он.

Амалия озадаченно посмотрела на него.

– А, вы о том, что произошло сегодня? Но все, кажется, сошлись на том, что она заползла в рояль случайно.

– Да, – кивнул Саша хмуро. – Да, Амалия Константиновна, змея могла вползти в дом и даже забраться в рояль, найдя какую-нибудь щель. Но вы ведь сказали, что она лежала на клавишах. Как она сумела пробраться туда? Ведь замочная скважина слишком мала, чтобы гадюка смогла пролезть через нее. Нет, тут что-то не так.

Амалия почувствовала, как вязкое облако тревоги вновь колыхнулось на дне ее души. Все казалось так просто – змея, которая ползает где хочет и в конце концов заползает не туда. А теперь…

– Наверное, змея все же нашла какое-нибудь отверстие, – предположила Амалия.

Саша вскинул на нее странно блеснувшие глаза.

– В том-то и дело, Амалия Константиновна, что в этой части рояля нет таких отверстий, сквозь которые могла бы проникнуть змея. Я специально смотрел.

– Тогда, значит, что же… – почти сердито заговорила Амалия.

– Я пока не знаю, что оно может означать, – честно признался Саша. – Видите ли, нас в полиции всегда учат настороженно относиться ко всяким загадкам. Вот я вам и говорю откровенно, что я обо всем этом думаю.

У Амалии мелькнула мысль, что для человека, расследующего всего-навсего мелкие кражи, Зимородков рассуждает чересчур уверенно. Наверняка он просто хочет покрасоваться перед ней безупречностью своих логических выводов, и ему невдомек, что одновременно он ввергает ее в панику. Однако Амалии не хотелось обижать своего друга. Она только улыбнулась и стала прислушиваться к разговору, который вели между собой Евгений, Орест и Алеша Ромашкин.

А они беседовали по-русски о завтрашней охоте, упорно игнорируя все попытки настырной француженки узнать, о чем же они там толкуют. В конце концов она все-таки, кажется, поняла, что ее присутствие здесь нежелательно, и поднялась из-за стола. Никто не вызвался провожать ее до Паутинок, и она ушла одна – оранжево-зеленое облако под синим покачивающимся зонтиком, похожим на большой причудливый цветок.

– Ах, господи, как хорошо! – вырвалось у Муси, когда Дельфина Ренар скрылась из виду. – Давайте играть в буриме, господа! Павел Семенович, вы будете играть с нами?

Художник согласно кивнул головой.

Из дневника Амалии Тамариной

7 июля. Завтра из-за охоты встаем рано. Сегодня случилось нечто, что напугало меня до крайности: в рояль, на котором я обыкновенно играю, заползла ядовитая змея. Все обошлось, она меня не ужалила, но я пережила несколько очень неприятных минут. Вечером долго сидели с Мусей Орловой. Говорили о модах и знакомых, а потом стали гадать, как сложатся наши жизни. Муся убеждена, что она выйдет замуж и у нее будет четверо детей, почему именно четверо, она так и не сумела объяснить. Еще она хочет стать фрейлиной при дворе. А я хочу… Нет, я пока не знаю, чего хочу. Стать богатой? Так выйти замуж, чтобы все ахнули? Нет, не то. Чтобы моя жизнь была не такая, как у всех, чтобы она изумляла людей, чтобы была полна приключений? Но, наверное, я просто читаю слишком много книг. До завтра, дорогой дневник!
* * *

Наступило утро. Над рекой курился молочно-белый туман. Трава, мокрая от росы, так и переливалась в солнечном свете, когда Амалия садилась в седло. Девушка зябко повела плечами: было прохладнее, чем она предполагала. Собаки с радостным тявканьем устремились вперед.

– Может, удастся лису поймать! – крикнул Орест, проезжая мимо нее на своей серой в яблоках лошади.

Амалия тихонько вздохнула. Она не выспалась и теперь завидовала Саше Зимородкову, который предпочел остаться в усадьбе. Кавалькада ехала по дороге мимо полей, затем миновала маленькую церковь и оказалась возле Жарова, владений Никиты Карелина. Тот уже ждал их вместе с егерями, и невольно Амалия залюбовалась на его вороную лошадь. Да, не зря этот юноша завел у себя конный завод – он явно знал толк в избранном им деле.

Двинулись в путь. Муся держалась впереди, вовсю кокетничая с кузеном и графом Полонским. Амалия же плелась почти в самом хвосте кавалькады, вяло переговариваясь с Митей, который ехал возле нее. Неожиданно он привстал в стременах и прислушался.

– Эге, собаки взяли след! – возбужденно воскликнул он. – Теперь поохотимся на славу!

Его лицо раскраснелось, глаза горели. Амалия смотрела на него с удивлением. До чего же он странный человек, подумала она. Считает дуэли варварским пережитком и восхищается охотой, не замечая, что она ничуть не лучше. Озеров стегнул коня и помчался вперед.

Шустрый Вьюн, у которого был самый острый нюх в округе, уже несся по следу, то и дело припадая носом к земле. За ним с заливистым лаем бежали остальные собаки, а за собаками скакали егеря и охотники. Даже Алеша Ромашкин, который довольно плохо держался в седле, старался не отставать от остальных.

Лес наполнился гомоном, гиканьем, свистом и лаем собак. Лошади перепрыгивали через ямы и поваленные деревья, взрывали копытами почерневшие прошлогодние листья и зеленую траву. Но Амалия никуда не торопилась и оттого придержала поводья. Ей было совершенно безразлично, затравят сегодня лису или нет. Девушка была бы даже скорее рада, если бы этого не случилось. Поэтому она просто ехала по пробуждающемуся утреннему лесу, машинально прислушиваясь к шуму, который производили охотники, и поглядывала по сторонам. Ее кобыла, гнедая[40] красавица Дженни, бежала ровной некрупной рысью, изредка поматывая головой. Амалия проводила взглядом белку, которая при ее приближении быстро взобралась вверх по стволу. Где-то вдали дробно застучал клювом дятел, потом закуковала кукушка. Все охотники давно уехали вперед, и Амалию охватило удивительное чувство умиротворения. Она больше не жалела, что ей пришлось встать спозаранку и надеть неудобную амазонку, подол которой сейчас уже был основательно забрызган грязью. Ей был мил этот старый угрюмый лес, мил щебет птиц в ветвях, который человеческому уху кажется таким беззаботным, мил даже большущий красный мухомор в белых веснушках, высунувший свою яркую шляпку из-под земляничных листьев. Амалия загляделась на красивый гриб и… поэтому едва не вылетела из седла, потому что Дженни внезапно захрапела и подалась назад.

Амалия поспешно натянула поводья, но Дженни никак не желала успокоиться. Она заплясала на месте, мотая головой, и заржала, роняя на мох пену с губ. Шляпка едва не свалилась с головы Амалии, девушка придержала ее свободной рукой и вдруг увидела в десятке шагов от себя, возле невысоких кустов, поджарого грязно-серого зверя. Обликом он отдаленно напоминал собаку, но достаточно было поглядеть на его оскал, чтобы понять, что никакая это не собака. Перед Амалией стоял волк.

Амалия оцепенела от ужаса. Волк лениво бил себя хвостом по бокам и глядел на нее, слегка щуря желтые глаза с узкими, как игла, черными зрачками. Забыв о ружье, Амалия вжала голову в плечи и вцепилась в поводья. Одна мысль овладела ею – бежать отсюда прочь, и как можно скорее!

И в это мгновение грянул выстрел.
Глава 13

– Са… Саша! Проснитесь! Да проснитесь же!

Солнце било молодому следователю в глаза, безжалостная рука трясла его, не давая опомниться.

– Саша! Са-ша!

Зимородков наконец смог оторвать голову от подушки, вгляделся – и оторопел, узрев перед собой Амалию Тамарину.

– Амалия Константиновна… – шепнул он. – А… Амалия?

Щеки Амалии пылали, волосы растрепались. Девушка явно была то ли рассержена чем-то, то ли не на шутку испугана. Александр потерянно огляделся. Что ж произошло? Что же могло случиться такого, чтобы барышня из приличной семьи рано утром пришла в комнату к нему, никому не интересному чиновнику 14-го класса? А он-то сейчас, наверное, хорош, выглядит, скорее всего, как пугало огородное… Но откуда этот странный, необъяснимый страх в глазах девушки?

– Амалия Константиновна, ради бога, извините. Я не…

Она замотала головой, показывая, что всякие условности теперь ни к чему, вернулась к двери и тщательно затворила ее. Зимородков сел на постели, натянув на себя одеяло по самые плечи. Он не знал, что и думать. Амалия привалилась всем телом к двери, тяжело дыша. Судя по всему, она находилась на пределе сил.

– Саша, – неожиданно промолвила она, – скажите мне откровенно: я похожа на белку?

– Что? – ошеломленно спросил Зимородков.

– Un écureuil![41] – взвизгнула Амалия. Она явно не владела собой. – Я похожа на белку, по-вашему? Нет? А на зайца? Я думаю, что и на зайца тоже не похожа.

«Что это с ней? – в ужасе подумал следователь. – В своем ли она вообще уме?»

– А на лису? – с возрастающим ожесточением продолжала Амалия. – Думаю, я никак, нигде, ни при каких обстоятельствах не сойду за лису. – Она улыбнулась дрожащими губами, но в ее больших янтарных глазах стояли слезы. – Ни за лису, ни за утку, ни за тетерева, ни за волка… О боже мой, как я люблю этого волка! Если бы не он, я не знаю, что бы со мной стало!

Она по-детски хлюпнула носом и неожиданно заплакала. По ее щекам градом катились слезы.

– Амалия… – начал снова Зимородков, но одеяло, подлое, ухитрилось-таки сползти с плеч, он успел подхватить его и поспешно прикрылся, однако девушка, к неимоверному облегчению Александра, ничего не заметила, и он закончил примирительно: —… Константиновна, ради бога, успокойтесь и расскажите мне, что же все-таки произошло.

Амалия молча швырнула в его сторону свою шляпку, которую держала в руке. Шляпка мягко ударилась о стену и упала на кровать, а девушка отлепилась от двери, плюхнулась в стоявшее рядом столетней древности кресло и прижала кулаки к вискам, очевидно, пытаясь сосредоточиться. Щеки ее все еще были мокрыми от слез. С противоположной стены на Амалию укоризненно взирали arriére-grand-pére Orloff[42] и его узкогубая, с пудрою в волосах, манерная жена, державшая в руке, оттопырив мизинец, крошечный кружевной платочек.

– Посмотрите сами, – с вызовом промолвила Амалия, кивая на шляпку.

Зимородков посмотрел. На девушку, на шляпку, потом снова на Амалию и обратно на шляпку. Прадед на стене, казалось, помрачнел еще больше, когда Саша, придерживая одеяло одной рукой, другой потянулся за парижской, ручной выделки, безделицей. От нее пахло духами, и она была еще влажная от попавших на нее брызгов росы. Зимородков повертел ее и заметил в тулье две круглые дырочки. Во рту у него разом пересохло.

– Это же…

– След от пули, – закончила Амалия. – Вы не ошиблись. В меня стреляли.

Он подумал… Собственно говоря, Александр ничего не подумал. Налицо была шляпка, и перед ним сидела девушка, перепуганная так, что на нее было жалко смотреть. Амалия уже не плакала, и это немного успокоило Зимородкова. Будь он одет, это бы успокоило его еще больше, но выбора у него не было.

– Когда это произошло? – спросил он, стараясь казаться невозмутимым.

– Только что, – безнадежно ответила девушка. – С четверть часа назад. Или чуть больше. Не знаю.

– Это случилось на охоте?

– Да, на охоте.

– Может быть, вы расскажете?

– Да. Конечно.

Шляпка слетела с ее головы и упала на землю. Волк глухо зарычал и прыгнул в сторону. Не раздумывая, Амалия быстрее молнии соскочила с лошади и, пригнувшись, спряталась за ней. Издалека доносилась веселая пальба охотников, и волк, насторожив уши, кинулся в чащу. Амалия не двигалась с места, крепко вцепившись в узду Дженни. Ладонь ее стала мокрой от пота, сердце колотилось так громко, что перекрыло собой все прочие звуки. Прикусив губу, Амалия осторожно стянула с седла ружье.

– Кто здесь? – громко крикнула она.

Тишина. Лишь щебетали невыносимые птицы, да глухо бухало сердце в ее груди.

Шляпка лежала возле ее ног. Не отпуская ружье, Амалия подобрала ее, взяла под уздцы Дженни и, по-прежнему прячась за лошадью, стала медленно отступать туда, где скрылся волк. Отойдя на достаточное расстояние, она вскочила в седло и, дав лошади шпоры, что есть духу погнала обратно в Ясенево.

– Все одно к одному, – безнадежно закончила свой рассказ Амалия, уронив на колени руки. – И та гадюка, и выстрел… Вы были правы, змея не могла сама забраться в рояль. Ее кто-то туда положил. А то, что случилось сегодня на охоте… – Она попыталась выдавить из себя улыбку. – Если бы не волк, если бы я не пригнулась тогда, меня бы нашли с пулей в голове, и… Моя мама бы этого не пережила! – добавила она срывающимся голосом.

Зимородков кивнул. Забыв об одеяле, сползшем уже по грудь, он рассматривал шляпку и хмурился.

– Вы не думаете, – собственный голос показался Александру до странности безжизненным, – что это мог быть шальной выстрел, нечаянный?

Амалия решительно мотнула головой:

– Нет. Он стоял прямо позади меня. Вы понимаете? Он был позади меня. Словно… словно охотился за мной. И он стрелял мне прямо в голову. Но главное, Саша, он ведь не показался мне. Он стоял там и выжидал, я чувствовала. – Она крепко переплела свои пальцы и с каким-то надрывом повторила: – Я не могу это объяснить, но я это чувствовала! Я, наверное, кажусь вам очень глупой? – внезапно спросила она.

– Вовсе нет, Амалия Константиновна, – сказал Зимородков мягко.

Одеяло меж тем методично продолжало свою разоблачительную деятельность. Теперь оно прикрывало молодого человека только до пояса. Амалия метнула на своего друга острый взгляд. Боже мой, бедный Сашенька, до чего же он худой. Косточки выпирают, все ребра видны. Надо будет шепнуть Аксинье, чтобы подавала ему порции побольше…

– Котенок, гадюка и выстрел, – сказал он. – Все сходится. Первый раз он потерпел неудачу. Поэтому ему пришлось переменить тактику.

– А при чем тут котенок? – нетерпеливо спросила Амалия.

Александр угрюмо покосился на нее.

– Потому, что его смерть вовсе не была случайной.

Амалия выпрямилась.

– То есть вы думаете, что он отравился ядом, который предназначался для… для меня?

Теперь уже Зимородков отвел глаза.

– Я кое-что узнал. – Голос его звучал как-то глухо. – Дворецкий Архип вспомнил, что последний раз он видел Снежка живым, когда тот слизывал со стола случайно разлившееся молоко. И это было в тот же день, когда…

Но Амалия уже не слушала Сашу. В ее памяти всплыло то утро – прискакал всадник в белом… взбежал по ступенькам… Потом он рассказывал о дуэли с другим кавалергардом, как же его… и вдруг начал кашлять. Она хотела дать ему молока из своей чашки, но та опрокинулась. Опрокинулась…

– Господи боже мой! – вырвалось у Амалии. – Но кто он, Саша? Что это за человек? Вы… вы говорите так, будто знаете его!

Зимородков натянуто улыбнулся.

– Знаю? В некотором роде, может быть.

– Но зачем он это делает? – простонала Амалия. – Чего он добивается?

Теперь Зимородков смотрел прямо на нее.

– А вы думаете, нормальный человек станет засовывать в рояль смертельно опасную змею? Он сумасшедший, Амалия Константиновна. Одержимый. И вы правы. Он действительно охотится на вас.

Они в молчании сидели друг против друга. Зимородков встряхнул растрепанной головой, потер подбородок. На его щеке сидел солнечный зайчик. Амалия ждала.

– Я обнаружил его совершенно случайно, – негромко начал Александр, глядя поверх ее головы куда-то бесконечно далеко. – Как вы знаете, Амалия Константиновна, я занимаюсь мелкими кражами, и только. Иногда я хожу в Императорскую библиотеку, читаю про разные… происшествия. Вы знаете, я собираю материалы, которые могут представлять интерес для следователя. Нераскрытые дела, запутанные, дела, которые внешне кажутся простыми, а на самом деле в них почти невозможно разобраться. Как дело Сентонж, которое мы с вами обсуждали.

– Да, я помню, – сказала Амалия. – Это когда мы встретились с вами у Ланиных.

Услышав имя, следователь едва приметно нахмурился.

– Да, Ланины… И вот где-то года полтора тому назад мне на глаза стали попадаться странные объявления о смерти.

– Убийства? – не без внутренней дрожи спросила Амалия.

– Нет. Необъяснимые случаи, прямо-таки мистические. Живет себе молодая барышня – из хорошей семьи, богатая, красивая – и вдруг ни с того ни с сего умирает. Вскрытие, разумеется, родители делать не дают, и никакого следствия не ведется. Поначалу, признаться, я и сам не обратил внимания на эти случаи, но потом меня насторожила некая их однотипность, повторяемость. Знаете, когда один раз встречаешь в газете «мадемуазель такая-то неожиданно скончалась», то мимо этого очень легко пройти. А когда такая «неожиданность» возникает несколько раз подряд…

– Я поняла, – кивнула Амалия. – Что это были за девушки и какова связь между ними?

– Никакой связи нет, – отозвался Зимородков, – кроме, может быть, нескольких чисто внешних признаков. Все умершие принадлежали к светскому обществу, все были молоды, хороши собой, кокетливы и любили жизнь. Я насчитал шесть случаев, но не знаю, сколько их было на самом деле. Предпоследний – смерть Адриенн Дарье во время бала в Парижской опере. Вы, наверное, тоже об этом читали – для газет это была настоящая сенсация. Ее нашли мертвой в театральной гримуборной, и девушка, которая обнаружила тело, не удержалась перед тем, чтобы снять с умершей диадему и примерить ее на себя. Ей потом хотели вменить в вину попытку ограбления, но ничего не вышло, потому что она сама была из богатой семьи. Да она, похоже, и в самом деле хотела просто примерить красивую вещицу. Некрасиво, конечно, но все-таки это не преступление.

– А они с Адриенн ладили? – спросила Амалия. – Я имею в виду, до того, как…

– Нет. Кажется, они даже поссорились из-за жениха этой девушки. Но все равно, убить Адриенн она никак не могла. Когда они расстались, Адриенн была еще жива, это подтверждено показаниями свидетелей. До момента обнаружения тела подозреваемая не разлучалась со своими подругами, и, кроме них, ее видело множество людей. Нет, с алиби у нее все в порядке.

– И, однако, вы все же решили, что Адриенн была убита, – резко (быть может, излишне резко) сказала Амалия.

Зимородков медленно кивнул.

– Да. Кто-то вспомнил, что видел выходящего из гримуборной человека в костюме и маске Пьеро. И еще рядом с Адриенн нашли пустой бокал, в котором было шампанское. Тем не менее врачи заявили, что у девушки просто не выдержало сердце – будто бы платье, которое она надела на бал, оказалось чересчур тесным. Не слишком убедительная причина, по-моему. Да и те, кто знал Адриенн, утверждали, что сердца у нее не было совсем и все это выдумки. Не знаю, насколько это оправданное заявление, но лично я не верю в то, что ее смерть была естественной.

– Значит, по-вашему, ее отравили? – спросила Амалия. – А почему в бокале не было обнаружено следов яда?

Зимородков усмехнулся.

– Лично я склонен полагать, что убийца оставил в комнате свой бокал, а тот, в котором мог остаться яд, унес с собой. По крайней мере, на его месте я бы поступил именно так.

Амалия поежилась.

– А Жюли Ланина? – внезапно спросила она. – Что вы думаете о ее смерти? Вы ведь не просто так пришли тогда в ее дом, верно?

Следователь ответил не сразу:

– Когда я услышал о ее смерти, у меня возникли определенные… подозрения. Очень уж она походила на гибель других девушек, о которых я узнал. Я навел кое-какие справки, поговорил с прислугой. Все в один голос утверждали, что ее кончина была полной неожиданностью. А еще… – Александр замялся. – Помните беседку, в которой мы с вами тогда сидели? Так вот, я нашел там матерчатую розочку от ее бального платья. Того самого, которое она собиралась надеть на бал.

Амалия задумалась.

– Значит, она была в беседке в этом платье, – заключила она. – Возможно, Жюли просто хотела похвастаться тем, какой красивый наряд ей сшили. Но если так… если так, значит, она встречалась там с убийцей. Она знала его. Знала и не боялась. Почему? Да потому, что… – Амалия вжалась в кресло. – Боже, как это все ужасно.

– Я пришел к тем же выводам, – просто сказал Саша. – Я считаю, что Жюли Ланина виделась с убийцей. Она выпила с ним что-то, возможно, лимонад или то же шампанское, вернулась к себе и через несколько часов умерла.

– А ее не мог отравить кто-то из домашних? – спросила Амалия. – Я имею в виду… может быть, тут замешаны какие-то иные причины, личные?

Зимородков отвел глаза.

– Боюсь, Амалия Константиновна, я вынужден вас разочаровать. Я много общаюсь со своими коллегами по работе, теми, кто занимается серьезными уголовными делами. Так вот, не верьте тому, что пишут в романах. Всегда и везде главный и самый первый мотив преступления – деньги. В виде наследства, земельных владений, драгоценностей, всего чего угодно. Жюли Ланина умерла без завещания, следовательно, ей наследуют ее родители. Она была любимая и единственная дочь в семье. Вы хотите, чтобы я всерьез предположил, будто они были заинтересованы в ее смерти? – Он пожал плечами. – Разумеется, опытный следователь не должен упускать из виду никакую версию, но эта, извините, совершенно из области фантастики.

Амалия закусила губу. Он был прав, тысячу раз прав. Тот, кто убивал этих несчастных девушек, думал определенно не о деньгах. Ведь и сама она вовсе не богата, в отличие от той же Муси Орловой. Значит…

– Кроме того, – добавил Зимородков, – я прежде всего проверил именно денежный мотив. Кто получил наследство после жертв и так далее. Первый случай произошел в Киеве с Роксаной Собиновой, девушкой восемнадцати лет от роду. Она умерла в октябре 1878 года, не оставив завещания. Все, что у нее было, отошло отцу, который и сам был богат. Второй случай имел место в Петербурге. Натали Рябова, двадцать один год, умерла в феврале 1879-го. Ей тоже наследовали ее родители. Третий случай, который я отследил, произошел уже в Вене. Эмма Кох, девятнадцать лет, умерла в мае 1879 года. Вот тут была несколько другая ситуация. Дед Эммы был несметно богат, и я было сгоряча решил, что он мог завещать все внучке, из-за чего ее и убили. Однако, как выяснилось, наследником уже давно являлся двоюродный брат Эммы Феликс, так что никому не было нужды убивать бедняжку из-за ее перспектив на состояние деда. Четвертый случай был снова в Петербурге. Анна Красовская, двадцать лет, скончалась в августе 1879-го. По завещанию все получили ее два брата и сестра, но они и без этих денег жили более чем сносно. Пятый случай, о котором вы уже знаете, – гибель восемнадцатилетней Адриенн Дарье в ночь с 31 декабря 1879 на 1 января 1880 года. И здесь – ничего, похожего на денежный мотив. Наконец, шестой случай – Жюли Ланина, девятнадцать лет, умерла в апреле нынешнего года. О ней я вам уже говорил. Вывод? Если эти преступления связаны между собой – а они связаны, я абсолютно уверен! – то их причиной являются вовсе не деньги. Да, все эти несчастные девушки кому-то мешали, но мешали вовсе не тем, что были в той или иной мере богаты. Слишком они были похожи друг на друга. Все – молодые, красивые, кокетливые. Все вращались в высшем обществе, все принадлежали примерно к одному социальному кругу. И всех их постигла одинаковая смерть.
Глава 14

После этих слов Александра в комнате наступило молчание. Амалия, хмурясь, обдумывала только что услышанное ею. По правде говоря, ей бы следовало не на шутку испугаться. У любой другой девушки от рассказа следователя уже давно пошел бы мороз по коже, а Амалия, бог весть почему, ощутила странное облегчение. Ее страх получил свое подтверждение и обрел четкие очертания. Более того, отныне он имел имя – безумие, мания, одержимость. И теперь, когда Амалия знала, с чем именно ей предстоит бороться, она почувствовала себя значительно увереннее. Кроме того, она поняла, что у нее есть друг, который на ее стороне, что бы ни произошло.

– Скажите, Саша, – спросила она, – этот человек, о котором мы с вами говорим, он ведь сумасшедший, не так ли?

Зимородков тяжело вздохнул. Вспомнив наконец об одеяле, он изловчился-таки натянуть его до подмышек, и прадед Орлов на стене сразу же перестал хмуриться.

– Нет, все не так просто, – ответил следователь на вопрос девушки. – С виду, я полагаю, он вполне нормален, иначе его безумие уже как-то обратило бы на себя внимание. Очевидно, что он не в себе. Чем-то его жертвы навлекли на себя его гнев, и оттого он… – Александр умолк и густо покраснел. – Простите меня, бога ради. Я говорю так, словно это все вас вовсе не касается.

Амалия поглядела на свою простреленную шляпку и поежилась.

– Что меня больше всего пугает в отслеженных мною случаях, – после паузы вновь заговорил Зимородков, – так это полнейшая безнаказанность убийцы. Представим на минуту – вы уж извините меня! – что стрелок достиг своей цели. Что дальше? Вас находят в лесу с простреленной головой. Была охота, что известно всем. Срочно вызывают… Кого тут могут вызвать? Местного судебного следователя, который разбирает в основном кражи и случаи проживания по чужому виду. Ясно, что он в затруднении. Кого он будет допрашивать по делу? Князя Рокотова? Мусю Орлову? Графа Полонского? Неужели вы думаете, что такой человек, как граф, позволит какому-то там судебному следователю допрашивать себя? Нет. Дело закрыто.

Амалия ничего не ответила. Александр украдкой зевнул и протер глаза. Солнечный зайчик уже успел перепрыгнуть с его щеки на стену.

– Так вы полагаете, убийцей движет одержимость? – неожиданно подала голос девушка.

Зимородков передернул плечами.

– Если бы вы были богатой наследницей, я бы имел основания думать иначе.

– Но мы ведь можем его найти? – настойчиво продолжала Амалия. – Ведь нам о нем очень многое известно.

– Например? – оживился следователь.

– Ну… – Амалия начала загибать пальцы. – Во-первых, время. Он находился в Киеве в октябре 1878-го, был в Петербурге в феврале 1879-го, а в мае уже в Вене, в августе вернулся в Петербург, а новый, 1880 год встречал на балу в Парижской опере. В апреле этого года он был в Москве, а теперь, – голос ее упал до шепота, – а теперь он здесь.

Не сводя с нее пристального взора, Зимородков молча кивнул.

– Во-вторых, – продолжала девушка, – он метко стреляет.

– К счастью, не всегда, – вставил Александр.

Тень улыбки была ему ответом.

– В-третьих, он хорошо знаком с ядами.

– Не обязательно, – поморщился следователь. – Для того, чтобы отравить человека, вовсе не надо быть химиком, уверяю вас. Мышьяк, стрихнин, белладонну и некоторые другие яды легко достать в обычных аптеках. Достаточно лишь знать, как они действуют на человека.

– Хорошо, – согласилась Амалия. – Теперь четвертое: Жюли Ланина наверняка знала нашего убийцу и доверяла ему. И, наконец, пятое – этот человек имел возможность подмешать мне яд в молоко.

– Думаете, он находился тогда на террасе? – Зимородков почесал нос. – А что, любопытная мысль. Кто там был?

Амалия нахмурилась, припоминая.

– За столом сидели я и Муся. И еще художник. Потом появился Орест, а за Орестом прибыли Гриша, Полонский и Митя Озеров. Неожиданно Орест начал кашлять, и я хотела дать ему свое молоко, но случайно опрокинула чашку.

Зимородков немного подумал.

– Знаете, я не думаю, что это была Муся.

– Ну, конечно! – вскинулась Амалия.

– Митрофанова мы сразу исключаем, потому что он не был вхож к Ланиным. Гордеев сегодня был на охоте? Мне помнится, он говорил, что это развлечение не для него.

– Нет, он не поехал.

– Тогда его тоже можно исключить. Значит, остается всего три человека. Князь Рокотов, граф Полонский и Дмитрий Андреевич. – Зимородков прищурился. – Скажите, Амалия Константиновна, а вы сами разлили чашку, или, может быть, Орест толкнул вас, когда вы любезно хотели дать ему молока?

Предположение, заключавшееся в этой фразе следователя, заставило Амалию похолодеть.

– Позвольте, – начала она, – но почему… – Однако она увидела выражение лица Саши и осеклась.

– Амалия Константиновна, – устало промолвил он, – давайте мыслить логически. Кто лучший стрелок в округе? Князь Рокотов. Кто постоянно выезжает за границу? Он же. Я, правда, не осведомлен, насколько хорошо он был знаком с Жюли Ланиной… Во всяком случае, на панихиде его точно не было.

– Насчет Жюли я ничего не знаю, – довольно сухо отозвалась Амалия, – но в одном я совершенно убеждена: он не толкал меня, чтобы я разлила молоко. Он сидел у другого конца стола, я совершенно точно помню это, и между нами было три шага, не меньше. Если бы я не разлила ту чашку, он бы… он бы выпил яд и умер. Вот и все.

– Значит, его тоже можно исключить из числа подозреваемых, – легко согласился Саша. – Таким образом, у нас остались всего два кандидата: граф Полонский и господин Озеров. Откровенно говоря, я с трудом могу представить себе нашего литератора в роли отравителя, а вот граф Евгений… Он много путешествует, он был женихом Жюли, и он неплохо стреляет. Не так хорошо, как кавалергард, но все-таки. И у него была возможность подмешать вам яд в молоко.

Амалия задумалась. Она не испытывала особой симпатии к Полонскому, и, в общем, ее не слишком удивило бы, если бы этот чванливый аристократ и в самом деле оказался тем самым безумцем, который замыслил ее убить. Она вспомнила. Перед ее внутренним взором возникло его перекошенное от ярости лицо, когда он набросился на несчастного мужика, у которого понесли лошади. Тогда она, помниться, ужаснулась, не узнавая «застегнутого на все пуговицы» графа в одержимом со сверкающими глазами и раздувающимися ноздрями. А если тот одержимый и есть его истинное лицо?

– Я полагаю, – медленно заговорила Амалия, – что вы правы. То есть если сумасшедший убийца и впрямь существует, то не исключено, что это граф Полонский. Беда только, что мы с вами никак не сумеем ничего доказать.

– А знаете, что мы с вами можем сделать? – сказал Саша, оживившись. – Мы поедем в лес и осмотрим место происшествия. Я возьму с собой ружье. Как знать, может, удастся обнаружить что-нибудь… полезное.

– Например? – быстро спросила Амалия.

– Да вот хотя бы… ту пулю, которую он выпустил в вас. По ней легко можно будет вычислить, из какого она оружия.

Девушка нерешительно поглядела на него. Ну, Сашка Зимородков, и загнул же ты, подумал следователь. Амалия Константиновна, конечно, храбрая, умная девушка и всякое такое, но какая же барышня после таких переживаний согласится вновь отправиться туда, где незадолго до того ее едва не убили?

– Вы правы, это существенно может нам помочь, – внезапно сказала Амалия. – Хорошо, я поеду с вами. Только обещайте мне одну вещь.

– Все, что захотите.

Амалия замялась. Щеки ее порозовели.

– Обещайте мне, что не станете стрелять в волка, если мы его встретим. Видите ли, он в некотором роде спас мне жизнь, и мне бы не хотелось… платить ему неблагодарностью, что ли.

– Хорошо, – ответил Зимородков. – Я обещаю.
* * *

Пробуждающийся лес был пронизан солнечными лучами, полон птичьего гомона и звериного шума. Цокали белки, стучал клювом дятел, шуршал в листьях какой-то зверек вроде бурундука, который поторопился удрать при появлении людей. Амалия на своей Дженни ехала впереди, указывая дорогу.

– Вот здесь охотники поскакали вперед, а я что-то замешкалась и пропустила их. – Она отвела с глаза мешавшую ей светлую прядь. – Еще немного, и мы окажемся на том месте.

– Вы не помните, в каком порядке ехали охотники? – спросил следователь.

– Помню, – решительно ответила Амалия. – Муся скакала во главе. Она всегда старается вырваться вперед… За ней ехали Орест и… граф, – с легкой запинкой сказала она – почему-то ей не хотелось произносить имя Полонского вслух.

Александр и Амалия подъехали к чаще, в которой девушка повстречала волка. Амалия умолкла и прикусила губу. Она заметно нервничала и время от времени касалась рукой ружья, которое захватила с собой.

– Ну вот мы и на месте, – делано бодрым тоном промолвила наконец девушка, натягивая поводья.

Зимородков неловко спешился, огляделся по сторонам и стал внимательно изучать следы.

– Ничего себе! Однако и матерый волк вам попался…

– Откуда вы знаете? – удивилась Амалия.

– Вижу по его следам. Я ведь все детство провел в деревне, Амалия Константиновна. Дядя у меня был егерь, ну и… многому меня научил. Слава богу, что волк вас не тронул. – Он осторожно отошел назад. – Значит, когда стреляли, вы находились…

– Здесь. – Сердце ее вновь заколотилось непривычно громко, но Амалия все же заставила лошадь сделать три шага вперед. Дженни фыркнула и мотнула головой.

– Откуда стреляли, вы не заметили? – деловито спросил Зимородков.

– Сзади. Скорее всего, вон из-за тех деревьев…

Саша внимательно поглядел на Амалию, что-то прикинул мысленно, повернулся и двинулся в сторону, противоположную той, куда она указывала. Сердце девушки превратилось в огромную раненую птицу, яростно полощущую крыльями. «Я сильная. Я очень, очень сильная. И я права. Справедливость на моей стороне. Я никому не делала зла, но если это правда… если правда то, что этот человек безумен… пусть он лучше не попадается на моем пути. Иначе один из нас умрет».

– Пойдите-ка сюда, – подозвал ее Саша, стоявший у большого ясеня.

– Что там? – крикнула она, нагибаясь и уворачиваясь от ветви, которая норовила зацепить ее по лицу. Дженни приблизилась к Зимородкову и остановилась, недоверчиво косясь на него большими темными глазами.

– Взгляните сюда. – Пальцем следователь показывал на выщербину в стволе. – Видите? Здесь застряла ваша пуля.

«Моя пуля». Раненая птица тревожно заворочалась в груди, но Амалия гигантским усилием воли заставила ее уняться.

– Но я ее не вижу. Где же она? – спросила девушка, стараясь говорить спокойно.

– Ее нет, – коротко ответил Зимородков. – Похоже на то, что наш предусмотрительный одержимый унес ее с собой. На всякий случай я сейчас посмотрю возле дерева…

Он опустился на колени и стал осматривать мох и траву, осторожно раздвигая маленькие листочки. Амалия сошла с лошади и присоединилась к нему. Вдвоем они обыскали чуть ли не всю чащу, но ничего не нашли.

– Пули нет, – констатировал следователь. – Жаль. Это была бы очень серьезная улика.

– А шляпка? – быстро спросила Амалия. – Ведь на ней остались отверстия от пули. Быть может, она сумеет нам кое-что сказать?

Зимородков задумчиво потер подбородок.

– Пожалуй, калибр, хотя бы приблизительно, можно будет установить. Вы совершенно правы, Амалия Константиновна, мне следовало прежде об этом подумать… Пойдемте посмотрим еще следы.

Амалия взяла под уздцы Дженни и вторую лошадь и вместе со следователем двинулась к группе елей, за которыми, по расчетам девушки, должен был находиться безумный стрелок. Большой полосатый шмель, которому, очевидно, приглянулась Амалия, произвел дерзкую попытку приземлиться на ее платье, но она, махнув рукой, отогнала его.

– Смотрите, – сказал Саша, указывая на траву. – Здесь она сильно примята.

– Он стоял здесь? – с замиранием сердца спросила девушка.

– Похоже, что да.

Следователь опустился на колени и стал изучать следы. Амалия ждала. Шмель повторил свою попытку, но девушка вновь отогнала его. Разочарованно жужжа, шмель улетел прочь.

– Мужчина, судя по размеру обуви, – бормотал себе под нос Зимородков. – Скорее среднего роста или высокого, если верить ширине его шага… Похоже, был обут в сапоги…

«Я попала в роман Фенимора Купера», – мелькнуло в голове у Амалии.

– На графе сегодня и впрямь были сапоги, – сказала она вслух. Зимородков искоса поглядел на нее и ничего не ответил.

– Так, а теперь посмотрим, откуда он пришел…

Следователь поднялся на ноги и, склонившись к земле, пошел, всматриваясь в едва различимые вмятины на траве. Амалия, почти не дыша, следовала за ним, ведя в поводу лошадей. Совсем недалеко от них раздалось чье-то угрожающее пыхтенье. Девушка вскрикнула и остановилась. Зимородков вскинул ружье, но тотчас же опустил его. Большой черный крот с фырканьем перебежал через полянку и нырнул в нору.

– Ага, листья на ветке поникли, – удовлетворенно промолвил следователь. – Здесь он привязал свою лошадь. Так… Вы пока постойте там, а я осмотрю следы подков.

– Ну, что? – спросила Амалия, когда молчать ей стало совсем невмоготу.

– Да ничего особенного, – ответил Саша, поднимаясь на ноги и отряхивая с колен комья земли. – Обыкновенная лошадь, но в левой задней подкове не хватает одного гвоздя. – В его голосе звенело скрытое торжество.

– Александр Богданович, – сказала Амалия искренне, – вы… вы молодец.

Следователь улыбнулся. По всему было видно, что похвала ему приятна.

– Итак, – вернувшись к тону дознавателя, начал он, – стрелок увидел, что вы отстали от остальных охотников, и решил, что это удобный момент, чтобы с вами разделаться…

«Раз-де-лать-ся… Мясник разделывает тушу, – запел кто-то тоненьким противным голоском в голове Амалии, – и я трушу, трушу, трушу… О, до чего же мне нехорошо! Какой противный, липкий страх! За что этот человек так ненавидит меня? Что я могла ему сделать? Или он всерьез считает, что таким, как я, не место в его высокородном обществе?»

– Он спешивается, – меж тем продолжал Зимородков, – привязывает лошадь, чтобы она ненароком не выдала его своим ржанием, подкрадывается к вам сзади и стреляет. Вы, увидев волка, немного нагибаете голову, и пуля не достигает цели. После чего вы поступаете совершенно правильно, спрыгнув с седла и спрятавшись за лошадью. Если бы вы остались сидеть, то лучшую мишень трудно было бы и придумать.

Амалия слегка поежилась. Нет, ее друг не издевался, говорил совершенно серьезно, но странным образом ей от этого было ничуть не легче. Следователь обернулся, рассматривая кусты.

– А это что такое? – неожиданно спросил он.

Амалия подалась вперед. Зимородков наклонился к кусту, возле которого стрелок привязывал свою лошадь, и двумя пальцами осторожно снял с ветки какой-то невесомый пух.

– Что это? – вырвалось у Амалии.

Зимородков наклонил голову к плечу, разглядывая свою добычу.

– Волоски, Амалия Константиновна. Волоски с лошадиной шкуры. – Он довольно хмыкнул. Глаза Саши сияли, его обычно угрюмое и замкнутое лицо казалось почти красивым в этот момент. – Похоже, Амалия Константиновна, у нашего стрелка вороная лошадь.

– Вороная? – прошептала Амалия. – Но… но этого не может быть!

– Почему? – удивился Зимородков.

– Да потому, что у графа… у Полонского игреневая[43] лошадь, вот почему!

– Вы уверены в этом? – чуть удивленно спросил следователь.

– Абсолютно! Да я же видела его сегодня своими глазами!

– Вот как… – промолвил Александр внезапно изменившимся голосом. – А кто из охотников был на вороной лошади?

Амалия замялась.

– Только Никита Карелин. И Муся.

Косые столбы солнечного света проникали сквозь листву, расширяясь к земле. В них плясали золотые пылинки, а в один из столбов влетела белая бабочка и, зачарованная, опьяненная, закружилась в нем, трепеща бархатистыми крылышками.

– Ладно. – Следователь спрятал лошадиные волоски в карман и, морщась, шагнул обратно. – Здесь мы уже все осмотрели. Посмотрим, куда уехал стрелок.

Он поднялся в седло, Амалия последовала его примеру. Они двинулись по следам. Зимородков, хмурясь, о чем-то думал, и Амалии не хотелось прерывать его мысли. На опушке леса стрелок свернул на окольную дорогу, и молодые люди тоже двинулись по ней. Увы, через несколько десятков шагов они обнаружили, что тут только что прошло стадо, затоптавшее все следы. Как ни старался Саша, ему не удалось ничего обнаружить.

– Это ведь дорога между Жаровом и Ясеневом? – внезапно спросил он.

– Да, – ответила Амалия. – После Жарова она заворачивает в Паутинки.

Саша поглядел на небо, на нее и вздохнул.

– Чертово стадо! Извините, Амалия Константиновна, – спохватился он.

– Вы думаете, это мог быть Никита? – спросила она в упор. – Но ведь его не было на террасе, когда я разлила молоко!

– Не было, – угрюмо подтвердил Зимородков. – Вернее, вы его не видели, но он ведь мог где-то затаиться и подмешать отраву до того, как молоко попало к вам на стол.

– Тогда он должен был быть уверен, что именно эта чашка окажется у меня, – возразила Амалия. – Ведь другие тоже пили молоко, и ничего с ними не случилось.

– Вот то-то и оно, – вздохнул следователь. – Нет, яд проще всего было подмешать тому, кто сидел за столом или находился возле него. Стало быть, о господине Карелине пока можно забыть.

– А Муся? – задала Амалия вопрос, который жег ей губы. – Ведь у нее вороная лошадь, и сама Муся в тот день как раз сидела за столом!

Александр покачал головой.

– Нет. Совершенно точно, стрелок – мужчина. Я же видел его следы.

Амалия умолкла.

– Значит, мы с вами в тупике? – беспомощно спросила она.

– Похоже на то, – проворчал следователь. – Ладно, ничего больше мы из этой дороги не выжмем. Давайте возвращаться в Ясенево, Амалия Константиновна.

И они бок о бок двинулись по дороге в направлении усадьбы Орловых.

– Скажите, Александр Богданович, – внезапно выпалила Амалия, – что мне делать?

– Вы просите у меня совета? – Он хмуро улыбнулся.

– Да.

– И вы не обидитесь на меня, если я вам его дам от чистого сердца?

– Я никогда не обижусь на вас, Саша.

– Хорошо. Тогда собирайте вещи, отправляйте Дашу и, ни с кем не прощаясь, уезжайте в Москву, а оттуда – еще куда-нибудь. Чем дальше от Ясенева, тем лучше.

Амалия нахмурилась. Бежать? Но куда? К славной, но невыносимой тетке Ларисе Сергеевне? В полтавское имение, которое, наверное, в этот самый миг Аделаида Станиславовна распродает по частям? Боже мой! Ах, как скверно, что у нее нет денег! Без денег далеко ли убежишь? Положим, на билет до Москвы хватит; а что потом? Смотрины у каких-нибудь Храповых? Слюнявые ухаживания старика вроде Дубовицкого? И вечное ощущение того, что ты обуза для своих родных, товар, который они не знают, куда пристроить?

– И еще одно, – добавил Зимородков, – самое главное. Где бы вы ни были, не подпускайте к себе никого из тех, с кем вы общались этим летом здесь, в Ясеневе.

– Никого? – эхом откликнулась Амалия.

– Никого, – твердо ответил Саша. – Даже меня. Для вашей же безопасности.

– И Мари? – спросила Амалия, через силу улыбаясь. – Но ведь вы же только что сказали…

– Да, я помню. Но я помню также, что Новый год она с родными встречала в Париже, вот в чем дело.

Париж. Столица мира. Адриенн… как там ее… Опера. Новое здание, выстроенное господином Шарлем Гарнье в правление Наполеона Третьего. Роскошное, что и говорить. Когда императрица Евгения пожелала узнать, в каком стиле оно построено – барочном или классическом, – архитектор, говорят, брякнул: «В императорском, мадам!» Лукавил, конечно, как любой царедворец. Ибо каждый настоящий мастер творит только в одном стиле: в своем собственном. Но вышестоящие так любят угодничество… И то, чего ты вовсе не думал, навек остается в истории, которая ценит хлесткое словцо превыше самой важной битвы. Почему Наполеон стал великим? Да потому, что сказал: «От великого до смешного один шаг», и за одну такую фразу ему простится десяток Ватерлоо, если не больше. В начале было слово, и слово повелевает миром.

– Так вы уедете? – настойчиво спросил Зимородков.

Амалия мотнула головой:

– Не знаю. Не спрашивайте меня.

Можно написать матери, объяснить ситуацию. Только ведь прекрасно известно, что за этим последует. Перво-наперво она упадет в обморок, а очнувшись, заявит, что Амалия все выдумала нарочно, чтобы ее огорчить. Нет, не будет мне от нее никакого толку. Как никогда и не было, с беспощадной ясностью заключила Амалия. Надо рассчитывать только на свои собственные силы. В чем-то они с Зимородковым ошиблись, но только в чем?

– Э-ге-гей! Амели! Амалия Константиновна!

Охотники возвращались с охоты. Они разрумянились, были приятно возбуждены и весело галдели.

– Где ты пропадала? – крикнула Муся. – Нам тебя не хватало!

– Мы уж думали, не застряли ли вы в каком-нибудь болоте! – добавил Орест.

Граф Евгений неприязненно поглядел на следователя.

– Надо же, и вы здесь? Я думал, вы десятый сон видите, милейший.

– А мы поймали лису! – сообщила Муся. – И еще Эмиль подстрелил ворону.

– Я думал, это утка! – оправдывался журналист под дружный хохот собравшихся.

Амалия быстро обернулась к Зимородкову.

– Не говорите им ничего, – прошептала она. – Сначала надо осмотреть подковы и найти ту, в которой не хватает одного гвоздя.

Следователь кивнул.

– Как только мы приедем в Ясенево, я этим займусь.

Орест Рокотов подъехал к Амалии и, глядя на нее своими ясными зеленоватыми глазами, спросил, как она себя чувствует.

– Мне кажется, вы немного бледны, – сказал он.

Амалия живо ухватилась за этот предлог.

– Кажется, я немного простыла, – с улыбкой объяснила она.

Орест снял с себя плащ и набросил ей на плечи. Внезапно она заметила обращенный на нее пристальный взгляд Евгения: ничего особенного в нем не было, но ей отчего-то сделалось тревожно и неуютно.

Охотники гурьбой подъехали к усадьбе и спешились. Амалия передала повод слуге и поспешила в комнату к Зимородкову, где на кровати осталась лежать та самая простреленная шляпка. У Амалии не выходила из головы мысль, что по отверстиям на ней они смогут хотя бы приблизительно определить размеры пули и, стало быть, тип оружия, которым пользовался стрелок. На сегодняшний день это была самая надежная улика, которая у них имелась, и Амалия рывком распахнула дверь.

На кровати ничего не было.
* * *

Письмо Амалии матери

«8 июля 1880 г. Ясенево.

Дорогая мама, надеюсь, у вас все хорошо и вы ни в чем не испытываете стеснения. Надеюсь также, что cher oncle и chère tante[44] пребывают в добром здравии. С тех пор, как я последний раз писала вам, погода здесь сильно испортилась, и я подумываю о том, чтобы уехать в Полтаву. Я немного кашляю, и это обстоятельство, наравне с некоторыми другими, серьезно беспокоит меня. Полагаю, что целебный малороссийский климат пойдет мне на пользу. Муся Орлова беспрерывно дуется на меня: ей все кажется, что я сманиваю ее женихов, и ввиду этого я также не считаю возможным дольше здесь оставаться. Ваша любящая дочь Амалия».

– Что она выдумала! – возмутилась Аделаида Станиславовна, получив это письмо. – Ехать в Полтаву… сейчас… когда мы совсем без денег! Она разоряет меня, положительно! Негодная девчонка!

Казимир, сидя на оттоманке, тихо стонал. У него начался долгий период похмелья.

– Казимир, не скули! – прикрикнула на него Аделаида Станиславовна. – Мне надо написать дочери.

И она написала очень сердечное, изысканное и твердое письмо, в котором извещала свою любящую дочь, что дела идут так плохо, что имение, возможно, и вовсе придется продать, а что касается поездки, то Полтавская губерния ничуть не лучше Тверской, и вместо того, чтобы лечиться, лучше всего не болеть вовсе. Послание заканчивалось заверениями в искренней любви и наилучшими пожеланиями «побочному сыну», князю Рокотову и графу Полонскому. Впрочем, письмо это все равно угодило в цепкие лапы почтового цензора и затерялось среди тысяч других вскрытых писем, так что Амалия никогда его не получила.
Глава 15

– Шах, – сказал Рокотов, передвигая ферзя.

Был прелестный июльский день, плавно перетекающий в вечер. Орест и граф Евгений сидели на террасе, играя в шахматы, и покамест графу не слишком везло. Он опустил глаза и углубился в изучение диспозиции на доске. Наконец он потянулся к черному коню, которым собирался вывести из-под удара своего короля, но случайно поднял голову, и его рука застыла над доской. Амалия, в белом платье и с французской книжкой в руке, спускалась в сад по ступеням главной лестницы. Рядом с ней шагал Александр Зимородков.

– Черт бы его побрал! – процедил Евгений сквозь зубы, переставляя коня. – Уже сколько дней он ни на шаг от нее не отходит. Поразительно, до чего слепы некоторые женщины! – закончил граф, выдавив из себя принужденную улыбку.

В саду меж тем Амалия и ее спутник остановились возле статуи женщины, держащей античный кувшин.

– Ничего нового? – негромко осведомилась Амалия у следователя.

Тот кивнул.

Осмотр лошадиных подков не дал двум друзьям ничего особенного. И у лошади Муси, и у той, на которой в тот день ехал Карелин, подковы были в полном порядке, чего нельзя было сказать о лошади Емели Верещагина. Вот у нее как раз отсутствовал один гвоздь, и именно в левой задней подкове. Но по масти лошадь Верещагина вовсе не подходила сыщикам, не говоря уже о том, что просто невозможно было вообразить себе этого проныру в роли одержимого безумца. Раздосадованный Саша вновь отправился в лес, чтобы еще раз изучить следы, но ему не повезло – накануне прошел дождь, и все, что было, смыла вода.

– Где-то мы ошиблись, – то и дело повторял он, – но где?

Амалия предложила выяснить, кому в округе принадлежат вороные лошади. Три такие лошади имелись у Гриши Гордеева, еще две – у Алеши Ромашкина, да у Никиты Карелина набралось с полдюжины. Гриша Гордеев не явился на охоту, Ромашкин в день охоты был на серой лошади, а вороной, на котором ехал Никита, как уже сказано, оказался вне подозрений.

– В конце концов, мы ни в чем не можем быть уверены, – устало сказала Амалия. – Почему мы думаем, что стрелок был обязательно одним из охотников? Он ведь вполне мог быть кем-то со стороны. А волоски от вороной лошади – ведь нет никаких доказательств, что их оставила именно лошадь стрелка. Может быть, это была вообще какая-нибудь другая лошадь, которая побывала в чаще задолго до появления того… того человека.

Зимородков кивал, вздыхал, соглашался, но таинственная лошадь как сквозь землю провалилась, унеся вместе с собой и таинственного стрелка. Саша и Амалия ломали себе голову, перебирая различные возможности, и всякий раз хоть что-то да не сходилось. Казалось, еще немного, и разгадка будет у них в руках, однако куски мозаики преступления, едва начав складываться в единую картину, тотчас рассыпались. По логике выходило, что никто, решительно никто не мог стрелять в Амалию. Однако же кто-то в нее стрелял! По той же логике выходило, что ни у кого не было возможности положить ей яд в молоко. Но ведь это было! Не говоря уже об омерзительной гадюке, кем-то подброшенной в рояль, к которому Амалия с тех пор боялась даже подходить.

– Я с ума сойду, – пожаловалась она Зимородкову, когда они стояли в саду возле статуи.

– Этого не будет, – твердо отвечал Саша. – Обещаю вам, я найду его. А пока пойдемте лучше посмотрим на портрет Муси.

Митрофанов работал над портретом почти каждое утро, и теперь тот был почти готов. Многие считали, что барышня Орлова на нем получилась необыкновенно удачно. И ее отец, который совсем недавно приехал в имение, тоже был чрезвычайно доволен, тем более что художник запросил за работу не так уж и много. По правде говоря, Амалии портрет не слишком нравился – она, как и Орест, находила его каким-то безжизненным и застывшим, но девушка обрадовалась случаю переменить тему и поэтому с охотой приняла предложение своего друга.

– Не могу понять, что она могла найти в этом парвеню, – процедил Полонский, следя, как Амалия и Саша удаляются в глубь сада.

Орест удивленно взглянул на него.

– Ты как будто ее ревнуешь, – заметил он, выводя из-под удара своего ферзя и атакуя неприятельскую ладью.

– Я? – вскинулся Евгений.

– Можно подумать, ты к ней неравнодушен, – продолжал Орест.

– Жениться на une fille sans dot[45] – величайшая глупость на свете, – фыркнул граф.

– Ну вот, теперь ты сам судишь, как выскочка, – с иронией сказал князь.

– Полно тебе, Орест, – холодно ответил граф. – Ты ведь понял, что я имею в виду. Жениться надо только на том, кто тебе равен.

– А я что, говорил о женитьбе? – пожал плечами Орест. – Это ты о ней упомянул, кстати.

В полном молчании они сделали по ходу.

– Шах, – объявил Орест.

– Вечно тебе везет! – вырвалось у графа.

– Просто я лучше играю, – отозвался его соперник, лучезарно улыбаясь, отчего на его щеках проступили ямочки.

Конь перешел в нападение. Белый ферзь отступил. Полонский передвинул черную пешку. Еще один ход, и она ступит на последнее поле, где сможет превратиться в могущественного смертоносного ферзя.

– Шах и мат, – объявил Орест.

Евгений с досадой откинулся на спинку стула.

– Ах, черт, эту возможность я не предусмотрел! – Он с сожалением покачал головой. – Сдаюсь. Но мне все-таки кажется странным, что она ни на миг не расстается с ним.

– Ты о ком? – спросил Орест, смешав фигуры.

– Об Амалии, о ком же еще! Не знаю, заметил ли ты, но после той охоты ее словно подменили. Раньше она все время смеялась, поддразнивала меня и дурачилась не меньше Муси, а теперь, чуть что, забьется в угол гостиной и оттуда волком на всех смотрит. На охоту не ездит, из дома почти не выходит, за столом не ест… Что-то с ней творится… непонятное.

– А мы узнаем, что с ней творится, – сказал Орест, блестя глазами. – Сыграем еще?

– Да, только я возьму себе белые. А то с ними тебе всегда везет.

– Я и черными тебя побью за милую душу, – беспечно отозвался князь и стал выстраивать фигуры на доске. – Твой ход.

– И как же ты собираешься узнать, что с ней? – спросил Евгений, когда противники сделали по несколько ходов.

– Просто спрошу у ее лучшего друга, – ответил Орест. – Извини, но мне придется съесть твою пешку.

– Да ради бога. Только я съем твою тоже.

– А я – твоего коня.

Полонский слишком поздно спохватился, что поставил под удар свою фигуру.

– Силен, Орест! – только и смог сказать он.

– Твой ход, – весело ответил князь.

Евгений снова проиграл и, чтобы скрыть смущение, закурил папиросу. Из сада вернулись Амалия и Саша.

– Хорошо провели время? – довольно двусмысленно спросил у них Полонский.

– Не хуже вас, – сухо ответила Амалия и отвернулась.

К ужину подоспели Никита Карелин и Гриша Гордеев.

– Что за дама к вам приехала? – полюбопытствовала Муся у Никиты.

Муся всегда была в курсе местных сплетен и слухов, которые она могла обсуждать часами. На Амалию же они наводили откровенную скуку.

– Это по поводу моих лошадей, – объяснил Никита. – Дама собирается купить несколько экземпляров, если они ей понравятся.

– Ого! – с завистью в голосе промолвил Гордеев. – А имя у дамы есть? И какая она из себя – молодая, старая?

– Ее зовут Изабелла Антоновна Олонецкая, – ответил Никита, – и она из Лодзи.

– Так она молодая или нет? – наседал Гордеев. – Никита, ну что ты молчишь?

– Я слышала, она красавица, – подала голос Муся.

Гордеев широко распахнул глаза.

– А! Тогда понятно, отчего Никита не желает о ней говорить.

– Кому-то она, возможно, и кажется красивой, но не мне, – отозвался Карелин, пожимая плечами.

Гриша рассмеялся.

– Пригласи ее к нам, – сказала Муся. – А то Эмиль скоро уезжает, да и художник уже почти закончил мой портрет и говорит, что тоже скоро вернется домой.

– Ну мы-то вас не бросим! – заметил Полонский.

– А куда вы собираетесь повесить портрет? – спросил журналист, и все с увлечением включились в обсуждение этой темы.

Таким образом, вечер прошел довольно мирно.

Но уже на следующее утро начались военные действия. Около половины десятого Саша Зимородков стоял у зеркала в своей комнате, завязывая галстук, когда в дверь неожиданно постучали. Думая, что это кто-то из слуг, следователь крикнул: «Войдите!» Дверь распахнулась. На пороге, скрестив руки на груди, стоял граф Евгений, и вид его не предвещал ничего хорошего.

– Что вам угодно? – нервно спросил Зимородков, дернув щекой.

Глаза графа сузились.

– Милейший, – еле сдерживаясь, процедил он, – не смейте говорить со мной, как с лакеем!

– Опять ты за свое, – укоризненно сказал Орест, показываясь из-за его плеча. – Вперед!

– Но я…

Орест втолкнул графа в комнату и пинком ноги захлопнул дверь.

– У нас к вам будет несколько вопросов, сударь, – подчеркнуто вежливым тоном промолвил князь. – И мы очень надеемся, что вы соблаговолите дать нам на них ответы.

– А если нет? – упрямо спросил Саша, выставив вперед подбородок.

Орест вздохнул и кивнул графу, который без дальнейших околичностей схватил следователя за горло.

– Вообще-то, – еще вежливее сказал князь, – мы решили не оставить вам выбора.

В случае, когда имеет место столь откровенное и наглое нападение, обычно полагается кричать «караул», однако вот беда: кричать Зимородкову было решительно нечем, ибо воздуху, проникавшего ему в грудь, было недостаточно даже для дыхания. Хватка у графа оказалась железная. Орест же непринужденно опустился в кресло (то самое, в котором в памятное утро охоты сидела Амалия) и закинул ногу на ногу.

– Хорошо! – прохрипел бедный Саша. – Что именно вы хотите знать?

– Что происходит с Амалией? – напрямик спросил Орест.

– О чем вы, господа? – фальшиво удивился следователь.

– С той охоты, где ты ни с того ни с сего оказался рядом с ней, она вернулась сама не своя, – прошипел граф. – Что ты с ней сделал?

Саша открыл рот, но не смог промолвить ни слова и только невнятно просипел что-то. Видя, что жертва не в состоянии говорить, граф несколько смягчился и ослабил пальцы. Что оказалось его роковой ошибкой, ибо Саша немедленно собрался и нанес Полонскому совершенно неджентльменский удар выше колен, но ниже пояса. Граф, который в этой области оказался таким же чувствительным, как и последний босяк, согнулся надвое и осел на кровать. Орест вскочил с места, но Саша уже схватил каминную кочергу и встал на изготовку с явным намерением проломить череп любому, кто осмелится приблизиться к нему.

– Браво, – сказал Орест, не скрывая своего восхищения. – А теперь, может быть, мы все-таки поговорим?

– Нам с вами не о чем разговаривать! – отрезал Зимородков, тяжело дыша.

– В самом деле? – уронил Рокотов, подняв брови. После чего скользнул вперед, как змея, и через мгновение обезоруженный Саша уже лежал на полу, в остолбенении крутя головой, а Орест стоял над ним, помахивая отнятой у противника кочергой.

– Похоже, что нам все-таки есть о чем поговорить, – сказал князь с мягкой улыбкой.

Саша открыл было рот для возражения, но Рокотов повернулся и нанес кочергой такой удар по маленькому столику у изголовья, что раздробил дерево до самого пола. После чего молча отшвырнул кочергу в сторону камина, снова сел в кресло, закинул ногу на ногу и, поставив локти на подлокотники, соединил руки кончиками пальцев.

– Итак, я слушаю вас, – тоном, не допускающим возражений, промолвил он.

Саша поднялся, поглядел на мрачное лицо Полонского, на спокойное лицо князя и начал рассказывать. Товарищи по сыску всегда учили его, что если преступника неожиданно и ловко изобличить, то он так или иначе выдаст себя – мимикой, взглядом или как-то еще. Однако Зимородков видел, что эти двое поражены, и только. Они подозревали все что угодно, но то, что в Амалию на охоте стреляли и что до этого кто-то пытался ее отравить, было для них совершенным сюрпризом.

– Оч-чень интересно, – промолвил наконец Орест. – Но почему вы нам ничего не сказали?

Саша запнулся. Он успел поведать своим гостям только о покушениях на Амалию, но не об одержимом, совершившем уже не одно убийство, а насчет обоих дворян у него были весьма серьезные подозрения. Так что заявлять в лицо предполагаемому психопату, что, дескать, батенька, вы и есть тот самый душегубец окаянный, было бы опрометчиво. И мало того что опрометчиво, но могло и прескверно сказаться на здоровье обвинителя.

– Амалия Константиновна не захотела… – пробормотал он.

Полонский, кашлянув, поднялся с места. В дверях стояла Амалия, переводя взгляд с одного молодого человека на другого. Если она и заметила изуродованный столик, то, во всяком случае, никак не показала этого.

– Что здесь происходит? – спокойно спросила девушка.

«Пожалуй, даже слишком спокойно», – с тревогой отметил про себя Саша.

– Мы просто беседовали, – ответил Орест с самой обаятельной улыбкой, – и Александр Богданович поведал нам очень интересные вещи. О том, что произошло на охоте.

Итак, они все знают. Амалия скользнула взглядом по Саше, который, морщась, растирал шею. Может быть, даже лучше, что теперь им все известно. По крайней мере, им придется предложить какое-нибудь объяснение случившемуся. Интересно, что они скажут…

– Амалия Константиновна, это правда? – серьезно спросил Рокотов.

Она утвердительно кивнула.

– Меня, правда, удивляет, что вы доверились не кому-нибудь из нас, а этому… господину, – сказал Полонский, подбородком указывая на Зимородкова и делая неприятное ударение на слове «господин».

Амалия сжала руки, которые держала за спиной, так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Я доверилась господину Зимородкову, потому что он мой друг, – высокомерно ответила она. – Вот и все.

– Значит, он ваш друг, – заметил Евгений. – А мы, наверное, нет.

– Вы – совсем другое дело. – По ее тону было не совсем понятно, относится ли ее «вы» к одному Полонскому или же и к князю тоже.

– Евгений, перестань, – вмешался Орест, морщась. – Поправьте меня, если я заблуждаюсь, но мне кажется, что сейчас самое главное – разобраться в этой истории… Прошу вас, Амалия, присаживайтесь.

Он подал девушке руку и галантно подвел ее к креслу. Саша Зимородков насупился. Евгений отвернулся и поглядел в приоткрытое окно. На лужайке звенел веселый смех: Муся Орлова, одетая в белое платье, играла с Митей Озеровым в теннис. Большой сенбернар Булька, свесив из пасти розовый язык, лежал в тенечке и с умилением смотрел на свою хозяйку.

– Итак, мы имеем дело с тремя странными случаями, – уверенно начал Орест. – Первый – гибель Снежка, который, по предположению господина следователя, выпил отравленное молоко, предназначавшееся для Амалии Константиновны, и умер. Второй – змея, неведомо как оказавшаяся в рояле, и третий – происшествие на охоте. Все верно?

Никто не высказал ни единого возражения.

– Позвольте мне пока миновать два первых случая и сразу же перейти к охоте. Значит, в вас, Амалия Константиновна, стреляли, и вы уверены, что это не могло быть оплошностью какого-нибудь болвана-стрелка.

– Il se tenait dans l’embuscade[46], – напомнила Амалия. – И потом, он позаботился о том, чтобы уничтожить все следы, – выковырнул из ствола дерева свою пулю и даже украл простреленную шляпку, чтобы у нас с Сашей не осталось никаких доказательств.

Евгений и Орест переглянулись.

– Да, весьма предусмотрительно с его стороны… – сквозь зубы процедил Орест. – Теперь посмотрим, что нам известно об этом человеке. Стрелок – мужчина, у которого есть вороная лошадь, причем в ее левой задней подкове отсутствует один гвоздь. По этим приметам вы с господином следователем пытались отыскать его в округе, но безуспешно, потому что всякий раз что-нибудь да не сходилось. Вы думали то на меня, то на графа, то на Никиту, то даже на Мусю. – Орест тяжело вздохнул. – Все дело в том, что вы, господа сыщики, искали совсем не там, где надо.

– Что вы имеете в виду? – вскинулся Саша.

– Вместо того, – безжалостно продолжал Орест, – чтобы мучить Амалию Константиновну и внушать ей всякие вздорные фантазии, вы бы лучше подошли ко мне, или к Мусе, или к дворецкому Архипу, и он бы с легкостью рассказал вам о человеке, которого вы ищете. Тем более что вы его некоторым образом знаете.

Амалия и Саша глядели на князя во все глаза.

– И кто же это? – вырвалось у Амалии.

– Ваш жених, кто же еще, – весьма кисло ответил граф Полонский.

Амалия выпрямилась, ее золотистые глаза полыхнули огнем.

– Сударь, я попросила бы вас…

– Он имеет в виду ту дурацкую игру в свадьбу, – пояснил Орест. – Вы разве не помните? Браконьер Василий!

– Браконьер? – ахнула Амалия.

– Браконьер Василий? – вторил ей ошеломленный Саша.

– Ну да, ну да, – нетерпеливо вмешался Полонский. – Это наверняка он и был. И лошадь по описанию его – у него вороная облезлая кляча, которая то и дело теряет подковы. Его уже несколько раз ловили, но отпускали из снисхождения к его многочисленной семье. Последний раз он, однако, попался на том, что ставил силки на землях Карелина, и Никита пригрозил, что посадит его в тюрьму, потому что он ему надоел. После этого Василий удвоил бдительность и, наверное, когда он увидел вас в лесу, то просто испугался.

– Но он же выстрелил в меня! – вырвалось у Амалии. – А что, если бы он меня убил?

– Тогда, – спокойно сказал Орест, – его бы схватили и отправили на каторгу.

– Кстати, это никогда не поздно сделать, – добавил Полонский. – За покушение на убийство его и так можно хорошо упечь. – Он обернулся к Оресту. – Как зовут местного судебного следователя? Фон Борн, кажется?

– Федор Иванович фон Борн, – поправил друга Орест. – Неплохой человек, кстати. Не взяточник и дело свое хорошо знает.

– Я сегодня же скажу ему пару слов, – решился граф, – и этим вечером Василий уже будет в тюремном замке. Амалия Константиновна права: прощать такие вещи – преступление.

Саша Зимородков опустил глаза. Амалия чувствовала, что следователь недоволен, несмотря на то, что преступник оказался так легко и просто изобличен. Она и сама вспомнила пресловутого Василия, которого видела как-то мельком. Здоровый бородатый мужик, в сапогах, подвязанных веревочками, с ружьем за плечами, с которым он никогда не расставался. У него была дюжина детей, мал мала меньше, а нынешней весной он схоронил жену. Жил он в маленькой покосившейся избушке на краю леса и не очень любил показываться на глаза деревенским, которые все знали о его основном занятии и от души презирали его. Народ в Ясеневе был по большей части работящий, толковый, чтил бога и исправно посещал церковь. Для них браконьер был почти что существом из другого мира, лодырем и отщепенцем. Если бы с Василием случилась беда, то никто бы не пришел ему на помощь, наоборот – все были бы только рады, если бы он плохо кончил.

– Вы так уверены, что стрелял именно он, – с вызовом проговорила Амалия. – Ну, а что, если это все-таки был не он? И к тому же, если в меня стрелял Василий, то как же вы объясните два остальных происшествия?

– А никак, – ответил Орест спокойно. – Вот вы решили, что котенок отравился, потому что выпил ваше молоко. Откуда известно, что он отравился и что в молоке вообще что-то было?

– По-моему, журналисты вроде господина Верещагина называют такие выводы домыслами, – поддержал его Евгений. – И в данном случае я вполне с ними согласен.

– Теперь о гадюке, которая каким-то образом оказалась в рояле, – продолжил князь. – Я прошу прощения, но использовать ядовитую змею для того, чтобы навредить кому-то… С ней ведь не так-то легко справиться. Предположим на мгновение, что вашему недоброжелателю все же пришло в голову нечто подобное. Сначала он должен поймать змею…

– Так, чтобы она его не укусила при этом, – подхватил Евгений.

– Ну да, ну да. Потом ее надо где-то держать, потом принести в дом, позаботившись о том, чтобы никто ее не заметил…

– Потом запереть в рояле, – закончил Полонский с подобием улыбки, – и к тому же постоянно следить, чтобы она не вырвалась и не ужалила своего… э… сообщника.

– Простите меня, – кротко сказал Орест, пожимая плечами, – но все это слишком смахивает на дешевый уголовный роман.[47]

– Все это просто глупо, – добавил Полонский. – С чего вы взяли, Амалия Константиновна, что кто-то хочет убить вас? Зачем кому-то вообще желать вашей смерти?

– Затем, – необдуманно ответила Амалия, – что он одержимый.

Орест открыл рот и озадаченно уставился на нее. Полонский выглядел совсем обескураженным.

– Видите ли, – заметно волнуясь, проговорил Саша, – мы считаем, что имеем дело с сумасшедшим.

– Ух ты! – сказал Орест с иронией. – Ну наконец-то мы добрались до сути дела. Вот об этом – поподробнее, пожалуйста. Что за сумасшедший и откуда он взялся?

Саша беспомощно оглянулся на Амалию. Почудилось ли ему, или она и в самом деле смотрела на него холоднее, чем обычно?

– Кажется, вы встречали Новый год в Париже? – спросил следователь у графа Полонского.

– Совершенно верно, – высокомерно ответил тот. – А что, это преступление?

– Нет, – сказал Саша. – Просто в новогоднюю ночь там случилось одно… происшествие, о котором много говорили.

Евгений задумчиво прищурился.

– Вы, случаем, не смерть Адриенн Дарье имеете в виду?

– Именно ее.

– Можете не напоминать мне о ней, – кисло скривился граф. – Эта особа испортила нам весь вечер.

– Как, вы были тогда в опере? – удивилась Амалия.

– Mais certainement[48]. Как можно было пропустить такое событие? Мы здорово веселились, праздник был замечательный, и вдруг поднялся крик, распорядители стали лихорадочно искать врача, все начали спрашивать, что случилось, уж не война ли с Германией, и тут оказалось… А почему это вас так интересует, если не секрет?

– А с кем вы были на балу? – вопросом на вопрос ответил Зимородков.

– Нас было трое: я, Никита и Митя.

– А вас там не было? – осведомился Зимородков у Ореста, который стоял за креслом Амалии, облокотившись на его спинку.

– Интересно, как я мог там быть? – раздраженно возразил князь. – Я в это время лечился на юге.

– В Ментоне?

– Да, именно там.

Саша и Амалия переглянулись. При желании Рокотов, конечно, вполне мог приехать в Париж из Ментоны в новогоднюю ночь. Вопрос в том, зачем ему это было нужно.

– Я все-таки не понимаю, – упрямо сказал граф, – при чем тут Адриенн Дарье.

– Вы считаете, что она умерла сама по себе? – в упор спросил Саша.

Граф Евгений с откровенной скукой пожал плечами.

– Милый мой, на кой, простите, она мне сдалась? Вульгарнейшая особа, дочка толстого денежного мешка. Что, собственно, вы хотите знать? К чему вся эта странная ажитация?[49]

Саша нахмурился. Шрам над его верхней губой слегка дрогнул.

– Дело в том… в общем, я склонен считать, что мадемуазель Дарье отравили.

Полонский только вздернул брови. Но когда граф заговорил, он изумил всех.

– Ну и что? – равнодушно промолвил Евгений.

Саша замялся. Он бросил на Амалию умоляющий взгляд, но девушка не ответила ему.

– Видите ли, – сказал следователь, – это был далеко не первый подобный случай.

И он перечислил имена предполагаемых жертв неизвестного одержимого: Роксана Собинова, Натали Рябова, Эмма Кох, Анна Красовская, уже упомянутая Адриенн Дарье и, наконец, Жюли Ланина. Услышав последнее имя, Евгений с угрожающим видом распрямился.

– А вот этого не надо, любезнейший! – чеканя слова, зло проговорил он. – Мою невесту вы, пожалуйста, оставьте в покое.

– Но… – попытался было возразить Саша.

– Да полно тебе, Евгений, – подал голос Орест. – Теперь, я думаю, можно им рассказать. Не то господин самозваный сыщик неизвестно до чего дойдет в своих предположениях.

– Так ты тоже знал? – удивился Евгений.

– У Жюли и у моего отца был один врач, – пояснил Орест. – Врач рассказал отцу, а тот потом сказал мне.

– О чем вы говорите? – спросила Амалия.

Евгений обернулся к ней.

– У моей невесты, – тихо ответил он, хотя жилка на его виске так и ходила ходуном, – было больное сердце. Очень больное. Она могла умереть в любую минуту. Вылечить ее было невозможно, и поэтому отец с матерью делали все, чтобы скрасить те дни, которые ей еще оставались. По той же причине они держали ее болезнь в строжайшем секрете. Боялись, если она узнает о том, что ей грозит, то ее сердце просто не выдержит.

– Доктор Брагин утверждал, что она бы в любом случае не дожила до двадцати, – заметил Орест. – Я думаю, доктору Брагину можно верить, тем более что, кроме моего отца, он пользует еще семью цесаревича.

Зимородков чувствовал себя, как корабль, который терпит крушение. Его теория, которая казалась такой стройной, не выдержала проверки действительностью. Стрелок оказался обыкновенным браконьером, который потерял голову, когда его чуть не застигли на месте преступления, а последняя жертва безумного одержимого, как выяснилось, просто-напросто скончалась от порока сердца.

– Скажите, – тихо спросил он, – а когда именно вы в последний раз видели Жюли?

– Когда? – Граф нахмурился. – Это было за три, нет, за два дня до того проклятого бала. Она была очень красивая, – прибавил он срывающимся голосом. – Захотела показаться мне в платье, в котором… в котором должна была танцевать… А я даже не знал, что она больна… Ее отец сказал мне о болезни Жюли только после ее смерти…

Больше спрашивать было решительно не о чем. Зимородков ссутулился, опустил глаза и стиснул челюсти.

– Если вас интересует, – мягко проговорил Орест, – то я знал двух девушек из тех, которых вы назвали. Анну и Натали. Вы не вращаетесь в свете, поэтому не в курсе того, отчего они умерли. Это были вовсе не внезапные смерти, просто газеты так написали, чтобы скрыть кое-какие факты.

– И что же там произошло на самом деле? – безнадежно спросил Саша.

Орест задумчиво прищурился.

– Про Натали я слышал, что она умерла от последствий выкидыша, а между тем она даже не была помолвлена. Что до Анны… там была какая-то романтическая история. Кто-то кого-то обманул… Ходили упорные слухи, что она покончила с собой.

– Я слышал, что она наложила на себя руки из-за Витгенштейна, – заметил Полонский. Неожиданно он умолк, пораженно глядя на друга. – Послушай, ты не из-за этого вызвал его на дуэль?

Но Орест отрицательно покачал головой.

– Нет. Собственно говоря, именно Витгенштейн вызвал меня. Мы поссорились за картами. О подробностях можешь спросить у Корфа, он был моим секундантом.

– В сущности, это неважно, – отмахнулся Евгений. – С тремя случаями из шести мы разобрались. Кто еще там остался? Какая-то Роксана из Киева? Ничего о ней не знаю, никогда там не бывал.

– А я был, – заметил князь. – В прошлом году.

Амалия вспомнила, что Роксана умерла два года назад, в 1878-м.

– Теперь барышня из Вены, – продолжал Полонский. – Боюсь, что я был там только проездом во Францию. Но, если следовать логике нашего новоиспеченного Лекока, – он задорно поглядел на Сашу, – то я непременно должен был выкроить полчаса для того, чтобы быстренько сбегать в город, найти фройляйн Кох, отравить ее и успеть на отходящий поезд.

– Повезло тебе, – заметил князь. – Я-то плыл пароходом до Марселя и при всем желании не смог бы подсыпать ей яду.

И друзья совершенно беззастенчиво расхохотались.

– Зато в случае с Адриенн у меня нет алиби, – сокрушенно признался Полонский. – Одно утешение, что я был в наряде Людовика Четырнадцатого, а его все-таки трудно спутать с Пьеро.

– Уверен, у тебя наверняка был припрятан запасной костюм, – поддел его Рокотов. – Ты это сделал специально, чтобы здесь морочить нам голову, но берегись – в последней главе правда наверняка выйдет наружу.

– Орест, – умоляюще сказала Амалия, – не надо, прошу вас! Довольно!

Ей было мучительно стыдно. Не оттого, что она поставила себя в неловкое положение, поверив рассказанным Зимородовым историям о покушениях и одержимых. Нет, куда больше, чем за себя, она переживала за Александра, которого веселящиеся дворяне на ее глазах словесно размазывали по стенке.

– Амалия Константиновна, – искренне спросил Евгений, – вы удовлетворены нашими объяснениями, или нам надо добавить что-то еще? Все это недоразумение случилось только из-за того, что кто-то, – он выразительно покосился на Сашу, – захотел придать весу своей ничтожной особе и нагромоздил столько лжи, что вы, наверное, боялись даже глаза сомкнуть по ночам. Оно и немудрено… Одержимые! Отравления! Злодеяния! Покушения! – Теперь он обращался прямо к Саше: – Вы напугали девушку до смерти, пытаясь внушить ей, что кто-то из нас может всерьез желать ее смерти. Но для вас ведь не это главное – вам не терпится прослыть героем. Да посмотрите на себя – какой из вас герой!

Саша горестно качнулся, но ничего не ответил. Он и сам понимал, что нагородил прескверный огород и утратил доверие Амалии, но не это жгло его душу. Больше всего его мучило, что он не может в ответ дать этому надменному графу пощечину и призвать его к барьеру, как дворянин дворянина. Должно быть, Амалия угадала его мысли, потому что сказала:

– Евгений, еще одно слово, и я…

– Хорошо, – покорно согласился граф. – Молчу. Но в следующий раз, когда вам понадобится помощь…

– Следующего раза не будет! – вмешался Орест. – И я сам об этом позабочусь. Сейчас же пошлю человека к фон Борну, пусть он забирает браконьера под стражу…

– Нет! – вырвалось у Амалии. – Прошу вас, не надо делать этого!

Саша поднял голову и с благодарностью посмотрел на нее.

– Я что-то не понимаю, – заметил Евгений. – Вы не хотите, чтобы человек, который стрелял в вас, понес должное наказание?

– Да, но… – бормотала Амалия, – ничего ведь не произошло, верно? И я не пострадала. Я… я не хочу, чтобы кого-то из-за меня сажали в тюрьму.

– Амалия Константиновна, вы ангел, – серьезно промолвил Орест и поцеловал ей руку.

Евгению оставалось только кусать себе губы, что он сам не додумался до такой простой вещи.

– Кажется, Муся опять выиграла у Митеньки, – сказал князь. – Пойдемте к ним, тоже сыграем партию.

Он взял Амалию за один локоть, Евгений – за другой, и вдвоем они увлекли девушку прочь из комнаты. Саша Зимородков дернул щекой, с тоской поглядел на изуродованный столик и, разбитый в пух и прах, повалился на постель лицом в подушки.